Молодые львы - Ирвин Шоу

– Нет, он ничего об этом не знает.

– Вы могли бы… гм… использовать это как довод, – сказал Льюис, держа около уха жужжащий телефон, – на тот случай, если он не захочет изменить своего решения. Ради ребенка… отец, опозоренный тюрьмой…

– Должно быть, замечательно быть психиатром, – сказала Хоуп. – Человек становится таким практичным.

Льюис почувствовал, что у него свело челюсти от смущения.

– Я не имел в виду ничего такого… – начал он.

– Прошу вас, капитан, придержите свой глупый язык за зубами.

«О боже, – сокрушался про себя Льюис, – армия делает людей идиотами. Я никогда не вел бы себя так скверно, если бы на мне было штатское платье».

– Капитан Мейсон, – послышался голос в трубке.

– Хэлло, Мейсон, – обрадовался Льюис, – у меня здесь миссис Аккерман. Не направите ли вы сейчас же рядового Аккермана в комнату для посетителей?

– В вашем распоряжении пять минут, – предупредил конвоир. Он встал в двери пустой комнаты с решеткой на окнах и двумя небольшими деревянными стульями посередине.

Самое главное – не заплакать. Какой он маленький! Все другое – потерявший форму разбитый нос, уродливо разорванное ухо, рассеченная бровь – выглядело ужасно, но труднее всего было примириться с тем, что он казался таким маленьким. Жесткая синяя рабочая форма была слишком велика ему, он терялся в ней и казался совсем крошечным. Сердце разрывалось, глядя на то, как его унизили. Все в нем выражало покорность, все, кроме глаз: и робкая походка, какой он вошел в комнату, и мягкая, неуверенная улыбка, какой он встретил ее, и смущенный, поспешный поцелуй на виду у конвоира, и тихий, кроткий голос, каким он сказал «здравствуй». Страшно было подумать о той длительной, жестокой обработке, которая сделала ее мужа таким покорным. Только глаза его горели диким и непокорным огнем.

Они сели на жесткие стулья, почти касаясь друг друга коленями, словно две старые дамы за послеобеденным чаем.

– Ну вот, – мягко сказал Ной, нежно улыбаясь ей, – ну вот. – Во рту у него между зажившими деснами зияли темные провалы там, где были выбиты зубы, и это придавало его искалеченному лицу ужасное выражение: придурковатое и вместе с тем чуть хитрое. Но Уайтэкр подготовил ее, рассказав про выбитые зубы, и на ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Знаешь, о чем я думаю все это время?

– О чем? – спросила Хоуп. – О чем ты думаешь?.

– О том, что ты однажды сказала.

– Что же это?

– «А ведь совсем не было жарко, даже нисколько!» – Он улыбнулся ей, и снова ей стало ужасно трудно сдержать слезы. – Я хорошо помню, как ты это сказала.

– Вздор, – сказала Хоуп, тоже пытаясь улыбнуться, – стоило вспоминать об этом.

Они молча смотрели друг на друга, словно им не о чем было больше говорить.

– Твои тетка и дядя, – прервал молчание Ной, – все еще живут в Бруклине? Все в том же саду?..

– Да. – У двери зашевелился конвоир. Он почесался спиной о косяк, послышалось шуршание его грубой одежды.

– Послушай, – сказала Хоуп, – я разговаривала с капитаном Льюисом. Знаешь, что он от меня хочет…

– Да, я знаю.

– Я не собираюсь уговаривать тебя, – сказала Хоуп, – поступай так, как считаешь нужным.

Тут Хоуп заметила, что Ной пристально смотрит на нее, медленно переводя взгляд на ее живот, туго обтянутый старым платьем. – Я ему ничего не обещала, – продолжала она, – ничего…

– Хоуп, – сказал Ной, не отрывая глаз от ее округленного живота, – скажи мне правду.

Хоуп вздохнула.

– Хорошо, – сказала она. – Пять с лишним месяцев. Не знаю, почему я не написала тебе, когда могла. Почти все время я должна была лежать в постели. Пришлось бросить работу. Доктор говорит, что, если я буду продолжать работать, у меня может быть выкидыш. Вот поэтому я, вероятно, и не сообщила тебе. Я хотела быть уверенной, что все будет хорошо.

Ной испытующе посмотрел на нее.

– Ты рада? – спросил он.

– Не знаю, – ответила Хоуп, мысленно желая конвоиру провалиться сквозь землю. – Я ничего не знаю. Это ни в какой мере не должно повлиять на твое решение.

Ной вздохнул, потом наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Это замечательно, – сказал он, – просто замечательно.

Хоуп посмотрела на конвоира, окинула взглядом пустую комнату, окна в решетках.

– Разве в таком месте, – проговорила она, – ты должен был узнать эту новость!

Конвоир, флегматично потираясь о косяк двери, напомнил:

– Еще одна минута.

– Не беспокойся обо мне, – быстро заговорила Хоуп, так что слова не поспевали друг за другом. – Все будет хорошо. Я уеду к родителям, они позаботятся обо мне. Ради бога не беспокойся.

Ной поднялся.

– Я не беспокоюсь, – сказал он. – Ребенок… – Он неопределенно, по-мальчишески махнул рукой, и даже здесь, в этой мрачной комнате, Хоуп усмехнулась дорогому, знакомому жесту. – Вот это да!.. – сказал Ной. – Ну, как тебе это нравится? – Он прошел к окну и выглянул через решетку во двор. Когда он повернулся к ней, его глаза казались пустыми и тусклыми. – Прошу тебя, – произнес он, – пойди к капитану Льюису и скажи ему, что я поеду, куда меня пошлют.

– Ной… – Хоуп встала, пытаясь протестовать и чувствуя в то же время облегчение.

– Все, – сказал конвоир, – время кончилось. – И он открыл дверь.

Ной подошел к Хоуп, и они поцеловались. Хоуп взяла его руку и на мгновение приложила к своей щеке, но конвоир еще раз предупредил:

– Все, леди.

Хоуп вышла в дверь и, прежде чем конвоир успел закрыть ее, еще раз оглянулась и увидела, что Ной стоит, задумчиво глядя ей вслед. Он пытался улыбнуться, но из этого ничего не вышло. Тут конвоир закрыл дверь, и больше она его не видела.