Из морга в дурдом и обратно - Андрей Шляхов

— Никто не признается в том, что он галлюцинирует, — усмехнулся Лычкин. — Но это ничего не меняет…

— Конечно, не меняет! — кивнул Данилов. — Разве вам интересно мнение ваших пациентов? Главное для вас, что бы костюмчик сидел, то есть чтобы диагноз был выставлен! А там хоть трава не расти!

— Времена карательной психиатрии давно прошли! — Заведующий отделением повысил голос.

— Времена прошли, — согласился Данилов, — а привычки остались! Так что там с моим диагнозом?

— Ничего, — нахмурился Лычкин. — Давайте сменим тон и вообще будем… благоразумны. Иначе ничего у нас не получится…

— У нас уже не получилось, если вы не в курсе. Я требую представить мне развернутое обоснование моего диагноза или снять его!

— Диагноз выставлен на основании объективных данных, — сказал Лычкин, — он согласован с кафедрой и в пересмотре не нуждается. Что же касается развернутого обоснования, то вам оно не нужно. Все равно ничего не поймете!

— Это я-то не пойму?

— Вы. Вы хоть и врач, но не психиатр.

— Это ваше окончательное слово?

— Самое последнее, — подтвердил Лычкин. — Другого и быть не может!

— Я поддерживаю Геннадия Анатольевича. — Во взгляде Безменцевой сквозило торжество.

«За что она меня так ненавидит?» — удивился Данилов.

— Тогда я требую немедленно выписать меня! Дайте бумагу и ручку — я напишу заявление!

— Это невозможно, Владимир Александрович! — покачал головой заведующий отделением. — В подобном состоянии вас нельзя отпускать. Вы же можете натворить таких дел… Ложитесь и начинайте лечиться. Раньше образумитесь — раньше выпишетесь.

— Я выпишусь сегодня! — заорал Данилов. — Прямо сейчас!

— Все в порядке, Геннадий Анатольевич? — Дверь открылась, и в нее просунулась голова санитара.

— Пока свободен, — не оборачиваясь, сказал Лычкин.

Данилов присел около своей тумбочки, рванул на себя дверцу и сгреб все свое нехитрое имущество в пакет.

Поднялся, посмотрел на врачей и молча пошел к двери.

— Вернитесь на свое место! — потребовал заведующий отделением.

— Да пошел ты… — отозвался Данилов. — Лучше распорядись, чтобы мне вещи выдали.

— Я вам говорю — вернитесь на свое место!

Не желая больше тратить времени на бесполезные разговоры, Данилов вышел в коридор и неторопливо пошел к двери, ведущей на свободу.

Он не дошел двух или трех шагов — налетели сзади, сильным толчком в спину свалили на пол, насели сверху, стали выкручивать руки, а еще схватили за волосы и несколько раз с силой ударили лицом о пол. Потекла кровь из разбитого носа. Затем потянули пижамные штаны вместе с трусами, оголяя плацдарм для укола, и послышалась команда:

— Коли давай! Чего встала?

Данилов узнал голос заведующего отделением. Лиц не было видно — только обувь.

— Сукин сын! — с чувством выругался Данилов.

В ягодицу кольнуло. Совсем не больно. Рука у медсестры определенно была легкой.

— В надзорную его! — распорядился заведующий.

— Вяжем? — спросил мужской голос, который не мог принадлежать никому, кроме санитара.

— Естественно!

Спине стало легче. Почти сразу же две пары рук подняли Данилова и поволокли по коридору. Где-то на полдороге у Данилова начала сильно кружиться голова, а спустя несколько секунд он провалился в бездонную темную пропасть.

Как укладывали на кровать и как привязывали к ней, Данилов не почувствовал. Он спал крепко-крепко, так, как давно уже не спал.

— Вот как чувствовал, что с Даниловым этим придется повозиться! — сказал в ординаторской заведующий отделением. — Как в воду глядел.

— Все-то вы знаете, Геннадий Анатольевич, — проворковала Безменцева.

— Кроме дня собственной смерти, — уточнил Геннадий Анатольевич.