Дела семейные - Рохинтон Мистри

— Чудно как-то — просто так пойти в храм. Если перед экзаменами сходить — еще понятно.

— Не нужен никакой особый повод. Бог готов тебя выслушивать триста шестьдесят пять дней в году.

— И триста шестьдесят шесть, если это високосный год, — уточнил Джехангир.

Отец давно никуда их не водил, и Джехангиру очень хотелось поскорей выйти из дому. Мурад с неохотой переоделся для выхода.

На улицах было пустовато: День республики. Магазины, лавки, офисы — все закрыто. Изредка проносились машины, полные людей, размахивающих бумажными флажками. Мальчики заговорили о том, что хорошо бы выйти вечером, когда стемнеет, посмотреть иллюминацию.

Джехангир взялся за отцовскую руку и попытался шагать в ногу с ним. Через каждые несколько шагов ему приходилось делать маленькую пробежку, чтобы не отставать. Мурад сначала шел впереди, независимо, потом чуть замедлил шаг, а когда поравнялся с отцом и братом, отец и его взял за руку и стал насвистывать.

Джехангир задрал голову, стараясь распознать мелодию, но отец насвистывал веселенькие обрывки — совсем как птица. Наконец остановился на песенке из репертуара Лорела и Харди, Мурад сразу зашагал выпятив живот, изображая веселого толстяка Харди.

Остановились у сандаловой лавки, и хозяин, который уже знал Йезада, поздоровался с ним и спросил:

— Сегодня три?

Йезад покачал головой и, скрывая смущение, шутливым тоном возразил:

— Нет, одна семья, один сукхад.

Лавочник улыбнулся:

— С сыновьями?

Йезад кивнул.

Надев молитвенные шапочки, отправились к веранде совершать омовение. Йезад поднял крышку хапдо и опустил в него серебряный карасио. Стукнувшись о стенку, карасио загудел как колокол. Рука Йезада ушла вглубь почти до подмышки, прежде чем кувшин коснулся воды.

— Почти пустой, — шепнул он.

— Какой большой хандо! — поразился Мурад. — Джехангир мог бы плавать в нем.

— Не такой уж я маленький!

Йезад полил из кувшина на руки детям, потом вымыл руки сам. Вытирали руки его носовым платком.

— Так, когда начнете кусти, никакой болтовни, никаких шуток, о’кей?

— Почему? — спросил Мурад.

— Потому, что в молитве вы разговариваете с Богом. Прерывать разговор — грубо.

Мурад сделал гримасу за спиной отца, чтобы показать Джехангиру, что не верит он во все эти штучки, просто делает папе приятное. Они вытащили рубашки из штанов, подтянули подолы к подбородкам и стали развязывать кусти.

Йезад следил, чтобы ритуал выполнялся полностью. Дети тоже искоса посматривали на отца, восхищаясь его умением обращаться с кусти длиной в девять футов. Так красиво это у него получалось, так элегантно двигались его пальцы, завязывая узлы, даже те, что за спиной.

Оставив обувь под скамейкой, они прошли внутрь храма, в безмятежную тишину, где огонь мерцал в раскаленных углях. Йезад преклонил колена перед святилищем, мальчики последовали его примеру. Он достал из нагрудного кармана сандал, чуть поколебавшись, положил руку Мурада на приношение и то же сделал с Джехангиром. Три руки опустили приношение на серебряный поднос.

Не поднимаясь с колен, Йезад взял щепоть пепла, растер на лбах сыновей, потом и на своем. Взял сыновей за плечи и пригнул вниз, пока они не коснулись лбами мраморного порога. Кланяясь огню, он шептал про себя: «О Дада Ормузд, благослови моих сыновей, пусть растут они здоровыми и честными, да будет воля твоя хранить всю нашу семью, и помоги мне исполнить волю твою…»

Он поднялся с колен, мальчики тоже. Пятясь в выходу, дети устроили гонку — кто быстрее пятится — и чуть не наткнулись на священника.

Это был все тот же старый дастурджи, рослый, худой, седобородый, который заговорил с Йезадом в его первый приход. Дастурджи придержал детей за руки и спросил:

— Хорошо молились, а? Не болтали?

Оба застенчиво кивнули.

Дастурджи засмеялся и обратился к Йезаду:

— Я всегда радуюсь юным лицам в храме.

И прошествовал дальше — служить огню.

Они вернулись на веранду и стали обуваться. Мурад заметил, что, если бы дастурджи был толстый и одет в красное, он вполне мог бы сойти за Санта — Клауса.

— А если бы Санта-Клаус сбросил вес и оделся в белое, он был бы похож на дастурджи, — сказал Йезад.

— Знаешь, папа, из-за чего я волновался?

— Из-за чего, Джехангла?

— Боялся, как бы не украли нашу обувь, пока мы в храме.

Йезад сказал, что в храме такое вряд ли может случиться, и спросил, понравилось ли им здесь.

— Да, — хором ответили они.

— Но было бы интересней, если бы подошли к большому афаргану и сами положили сандал в огонь, — сказал Мурад.

— Мне тоже приходило это в голову, когда я был в твоем возрасте.

МАСЛО, ДЖЕМ, печенье, баночки чатни, ачара и других маринадов, два пакета сев-гантия. В отдельном пакете апельсины и большая кисть белого винограда. Мурад с Джехангиром нетерпеливо опустошали большую сумку, раскладывали упаковки на обеденном столе, с блеском в глазах читая этикетки.

Нескрываемая радость детей подлила масла в огонь отцовского раздражения. Йезад догадался, что Роксана рассказала Джалу о ситуации с «Бомбейским спортом». Вот он и явился демонстрировать щедрость.

— Мы пока не зарегистрировались как нуждающиеся в благотворительности.

Джал прижал палец к слуховому аппарату, и Роксана с надеждой подумала, что брат не слышал.

Но он уловил конец фразы.

— Я принес это с любовью, — возразил он, настраивая приборчик. — Если же ты так воспринимаешь мой дар, то можно представить, как ты сурово судишь меня и Куми.

И покаянно добавил:

— Мы заслуживаем осуждения. За то, что перевезли папу к вам.

Эти слова он произнес тихо, чтобы не слышал Нариман.

— Ну, то был подарок с половинкой. Из тех даров, которые ломают людям жизнь.

— Не надо ссориться. — Роксана сделала жест в сторону дивана.

Джал сидел, сложив руки на коленях.

— Ты прав. Она… мы поступили ужасно.

— Она. Ты правильно сказал вначале — она.

— Но я позволил. Я позволил ей убедить меня. А должен был остановить ее.

— А ты мог?

Джал подумал.

— Нет, вряд ли. Она ведь была уверена, что папа несет ответственность за…

Он потряс головой, будто прогоняя воспоминания о тех злополучных годах.

— Насколько лучше было бы простить.

— Бедная, бедная Куми, — вздохнула Роксана. — Теперь уж не исправить.