Центр тяжести - Алексей Поляринов

– Боже мой! Я думал, они схватили вас! – Грек кинулся к нам, он чуть не плакал, руки тряслись. – Простите, – бормотал он, – простите меня, я пытался, пытался успеть первым, опередить их, но, – он запнулся, посмотрел мне в глаза, – когда я подъехал к вашему дому, там уже стояли их машины. К-как вам удалось уйти?

– Нас предупредили.

До утра мы сидели в подвале, в отделе реставрации, под галереей, окруженные картинами старых мастеров. Пахло высохшей краской и пылью, Оля чихала, шмыгала носом, ее знобило, я приложил ладонь к ее лбу – горячий. Этого еще не хватало.

Потом появился Карский, все еще с повязкой на глазу, но в этот раз предельно серьезный, даже испуганный. И с ним – Марина.

– Вам тоже нужно ехать, – сказал Грек. Я попытался возразить, но он перебил меня: – Ты не понял, Петро. Я тоже еду.

– А как же «Осмос»?

– «Осмоса» больше нет, Петро. С завтрашнего утра все неугодные СМИ будут упразднены. Приказ Боткина.

Нас посадили в грузовик вместе с контейнерами с работами Караваджо и закрыли кузов.

Грузовик несколько раз тормозили на блокпостах, мы слушали шаги, бормотание, кто-то стучал по кузову – дубинкой или чем-то металлическим, – потом машина трогалась, и мы с облегчением выдыхали. Так мы добрались до вокзала, где три часа ждали «погрузки» в вагон.

Все это было унизительно – ехать в вагоне, тайком пересекать границу, спасаться бегством. Казалось бы: мы избежали тюрьмы, но я не чувствовал облегчения – я слушал стук колес и чувствовал тоску. И стыд. Ужасный стыд, как будто совершаю подлость, как будто смалодушничал, но не могу понять, где именно – что я такого натворил? Я все не мог поверить, что вот так, в чем был и с рюкзаком на плече, в последний раз вышел из дома. Я четко осознавал, что больше не вернусь в нашу квартиру – у меня не было иллюзий – и уже начинал скучать по своим книгам, по настольной лампе и по старой точилке для карандашей, которую Оля подарила мне когда-то, еще в институте, на День святого Валентина.

– Увидела ее и сразу поняла – это ты. – Она протянула мне пластиковую фигурку – кот сидит и задумчиво смотрит вдаль; в голове у него, прямо на макушке, аккуратная круглая дыра.

– То есть, по-твоему, я похож на пластикового кота с дырой в голове?

– Да нет же, дурында, это точилка. Это отверстие – для карандашей. Видишь – этот кот такой умный, что одной лишь силой ума может точить карандаши.

Точилка долго служила мне, я привязался к ней, перевозил ее с собой из одной съемной квартиры в другую, через несколько лет она испортилась, – кот уже не точил, а попросту ломал карандаши, но я все равно держал его на столе, как талисман, – из каких-то своих сентиментальных соображений.

А теперь все это позади – мои книги, моя настольная лампа и моя точилка-кот. Что с ними будет теперь? Что будет с нашей квартирой? Ее переоформят на себя те люди, что пришли за нами этой ночью? И будут жить там, в нашем доме, и пользоваться нашими вещами – а может, и не будут, и просто сгребут все в кучу, побросают в мусорные пакеты, – и книги, и настольную лампу, и точилку-кота, – и вывезут на свалку.

Мне стало тошно от этой мысли, я живо представил себе наши вещи, лежащие в черных мешках среди гор бытового мусора. Их находят бездомные, разрывают мешки и тащат на барахолку, где продают за бесценок. А потом что? Куда деваются вещи с барахолок? Да и вообще, кто же захочет купить старую точилку-кота, которая мало того, что выглядит ужасно, так еще и карандаши не точит, а ломает.

Какая дикость, правда?

Я теперь безработный и бездомный эмигрант, у меня жена и сын, и мне бы думать о том, как обеспечить им достойную жизнь, а я все вспоминаю свою чертову точилку. Как жаль, что я не взял ее с собой, когда собирал вещи. Слишком спешил, был напуган, что поделать.