Вот я - Джонатан Сафран Фоер

Тамир отправился наверх, а Джейкоб на диване пытался прокрутить в памяти последние несколько мгновений, последние два часа и последние две недели, последние тринадцать, и шестнадцать, и сорок два года. Что произошло?

Тамир говорил, что Джейкоб ни ради чего не стал бы умирать. Даже если это правда, какое это имеет значение? Что безоговорочно хорошего в столь безоговорочной самоотверженности? А чем плохо зарабатывать достаточно неплохие деньги, есть достаточно хорошую еду, жить во вполне приличном доме и стараться быть настолько нравственным и творческим, насколько позволяют обстоятельства? Он пытался, он всякий раз немного недотягивал, но что было эталоном? Он обеспечивал своей семье достаточно безбедную жизнь. Казалось, что жизнь дается один раз, должна быть лучше, чем просто безбедной, но сколько попыток обрести большее кончались потерей всего?

Много лет назад, когда они с Джулией еще показывали друг другу свою работу, Джулия как-то спустилась к нему, держа в руках по кружке чая, и спросила, как движется дело.

Джейкоб откинулся на спинку кресла и сказал:

— Ну, далеко не так хорошо, как могло бы быть, но, думаю, ровно настолько хорошо, насколько я сейчас могу сделать.

— Ну тогда так хорошо, как только и может быть.

— Нет, — возразил Джейкоб. — Могло бы быть намного лучше.

— Но как? Если бы писал кто-то другой? Если бы ты писал в другой момент жизни? Тогда бы мы говорили о другой работе.

— Если бы я лучше умел писать.

— Но ты не можешь лучше, — сказала Джулия, ставя чай ему на стол. — Ты пишешь всего лишь отлично.

При всем том, чего он не мог дать Джулии, он давал ей многое. Он не был большим писателем, но работал упорно (достаточно), и его увлекали (достаточно) собственные сюжеты. Признать, что тебе сложно, — это не слабость. Сделать шаг назад — не отступление. Он не зря завидовал завывающим мужчинам на молитвенных ковриках в Куполе Скалы, но может быть, он ошибался, видя в их истовом рвении отражение собственной экзистенциальной апатии. Агностицизм требует не меньшей самоотдачи, чем религиозный фундаментализм, и может быть, Джейкоб сам разрушил то, что любил, не в силах увидеть совершенство достаточно хорошего.

Он позвонил Джулии на мобильный. Она не ответила. Было два часа ночи, но не было такого времени дня в эти дни, когда бы она ответила на его звонок.

Привет, вы позвонили Джулии…

Но она увидит, что он звонил.

После гудка он сказал:

— Это я. Не знаю, смотришь ли ты новости, но какие-то фанатики подожгли Купол Скалы или пытались поджечь. Еврейские экстремисты. Думаю, у них получилось, формально. Пожар был очень небольшой. Но шум, ты понимаешь, поднялся великий. В общем, ты можешь посмотреть. Или прочесть об этом. Я даже не знаю, где ты. Где ты? Короче говоря…

Его время истекло, и связь прервалась. Он позвонил опять.

Привет, вы позвонили Джулии…

— Меня отрубили. Не знаю, сколько записалось, но я говорил, что Ближний Восток взорвался, Тамир в полной истерике, и он хочет, чтобы я отвез его в посольство, прямо сейчас, в два часа ночи, и попробовать как-то улететь в Израиль. И тут такая штука, он говорит, я должен ехать с ним. Я сначала думал, он имеет в виду…

Связь прервалась. Он позвонил снова.

Привет, вы позвонили Джулии…

— Вот… Это я. Джейкоб. Разумеется. В общем, я сейчас говорил, что Тамир в панике, и я его везу в посольство — разбужу Сэма и скажу, что мы уезжаем и что ему придется…

Снова отбой. Допустимое время сообщения, казалось, ужималось с каждым разом. Он позвонил вновь.

— Джейкоб?

— Джулия?

— Который час?

— Я думал, у тебя телефон отключен.

— Что случилось?

— Ну, я в общем, надиктовал в сообщениях, но…

— Который час?

— Где-то два.

— Что такое, Джейкоб?

— Где ты?

— Джейкоб, для чего ты мне звонишь в два часа ночи?

— Потому что это важно.

— У детей все хорошо?

— Да, все хорошо. Но Израиль…

— Ничего не случилось?..

— Нет. С детьми нет. Они спят. Это с Израилем.