Страсти по Маргарите - Андрей Константинов

* * *

«Ты помнишь, как все начиналось…»

– Вот а ю дуинг? – хриплый женский голос в телефонной трубке в семь часов утра не внушал оптимизма.

– Айм слипинг, – так же хрипло со сна ответила я.

– Нет, ну хватит выпендриваться! Я – понятно, к аспирантскому минимуму готовлюсь. А ты-то чего? – в незнакомой хрипотце стали проглядывать знакомые – с первых моментов жизни, как казалось мне, – нотки. Понятно, Наташка. Вот ведь не спится! А у меня сегодня только второй урок. Могла бы спать еще и спать… Хорошо, что сестра не видит гримасы, исказившей мое лицо. Впрочем, если она в это время смотрит в зеркало…

Мне всегда было любопытно наблюдать, как эмоции, которые испытываю я, находят отражение в моем абсолютном двойнике – сестре-близняшке Натке. Как только моя правая бровь в недоумении поднималась вверх, Наташкина бровь автоматически ползла в том же направлении. Ехидная усмешка на моем лице зеркально отражалась в Наташке. Мы даже икать начинали почти одновременно – с разницей в минуту, с которой, собственно, и народились на этот свет. Я, понятное дело, раньше. Сестрица – вдогонку. Но это было только тогда. Сейчас Натка развивается такими темпами, что догонять – в прямом и переносном смысле – приходится исключительно мне.

– И?! – прервала я поток возмущения. – Если ты хочешь в очередной раз рассказать мне, какие мужики – сволочи, то уволь. Я и так постоянно об этом помню. В общем, я не лукавила. На прикроватной тумбочке – как памятник мазохизму – красовалась фотография, где мы с Кириллом, залитые солнцем, стояли, обнявшись, на развалинах Херсонеса. С тех пор солнце не раз закатилось, развалины стали еще масштабнее, а наши объятия – разомкнулись. А фотография все стояла… Иногда, взглянув на нее, я почти физически чувствовала тепло солнечных лучей.

– Какие мужики? – обиженно ответствовала Наталья, все так же подозрительно хрипя. Такое впечатление, что о существовании этих особей в данный момент она не имела никакого представления. – Ты мне друг или портянка?

Ох, уже этот подростковый сленг!

– Я тебе, если ты забыла, сестра. И, между прочим, старшая, – не преминула я поставить ей на вид. Я понимала, что выгляжу как типичная училка, но – что делать, привычка есть привычка. Я даже родителям иногда, говоря о Наташке, сообщала, как на родительском собрании: «Ваша дочь…»

– Катюнь! – голос сестры стал почти жалобным. Она надсадно закашлялась и, сквозь приступ, прохрипела: – Выручай, а?

У меня заныло сердце. Противно так, тягуче. Когда Натка говорила «выручай», это почти всегда означало, что дело дрянь. Таким же жалобным у нее был голос, когда она просила меня сходить за нее на вступительный экзамен в университет. Нет, в том виде, в каком она была тогда – с ярким бланшем, происхождение которого так и осталось неизвестным, под глазом, – в универ действительно ходить не стоило. А если учесть, что к истории Наталья готовилась по методу героя Евгения Леонова из «Большой перемены» – во сне, то это мероприятие и вовсе могло окончиться плачевно. Тонкость ситуации состояла в том, что я накануне уже сдавала историю – в том же универе, только на другом факультете. И когда, вняв мольбам сестры и сдержанной просьбе родителей, я предстала пред очи экзаменаторов, с одним из них случился нервный тик. Потому что он лично вчера принимал у меня экзамен. И, поскольку я проявила поразительные познания относительно восстания саперов в Ташкенте во время революции 1905 года, историк меня запомнил. Через несколько минут после того, как я вытащила билет, нервный тик случился уже со мной. С моей везучестью мне мог достаться только тот же билет, по которому я отвечала накануне. Так мы и сидели – друг против друга, нервно подмигивая. Не старый еще экзаменатор жалобно – почти как Наташка – спросил:

– Что вы можете рассказать о действиях армии и флота во время революции 1905–1907 годов?

И вздрогнул, когда я, сочувственно вздохнув, стала рассказывать о восстании ташкентских саперов. Не скажу, что мне было смешно. Хохотала Наташка, маскируя вечером свой бланш тональным кремом и собираясь на дискотеку.

Еще раньше, в школе, Натка втравила меня в историю с соседским парнем, в которого она втюрилась. В общем, он и мне был симпатичен – спортивный такой, без растопыренных пальцев и приблатненного мальчишеского гонора. Старше нас года на три. В тот день сестра то и дело изучающе смотрела на меня, пока мы сидели на уроках. На физкультуре, как мне показалось, даже сравнивала – у кого из нас грудь больше и ноги стройнее. Вот дурочка-то! У нас вся разница – в минуте рождения. В общем, к вечеру Натка созрела и, мучительно подбирая слова, сказала почти вызывающе:

– Ты ведь целовалась уже? – Я тогда еще испуганно оглянулась – чтобы, не дай Бог, не услышали родители. Вообще-то, от сестрицы я такой подлости не ожидала. Ведь я сама ей месяц назад рассказывала, что целовалась с Темкой из параллельного класса.

– С ума сошла?! – я была вне себя от злости. А потом и вовсе дар речи потеряла, когда сестрица сделала мне предложение, от которого уже невозможно было отказаться. У нее назначено свидание с соседом. Ей кажется, что дело может дойти до поцелуев. Ей, конечно, хочется, но она боится показаться неопытной. А вот этого ей не хочется вовсе. А я старшая, и у меня уже есть опыт(!). И потом, мы для него – на одно лицо.

Я до сих пор не могу понять, благодарна мне Наташка или же злится за то, что я все-таки согласилась ее выручить. Мне, конечно же, не хотелось, чтобы парень, которому приглянулась моя дорогая сестрица, подумал, что он у нее – первый даже в деле поцелуев. Потому что это почти дискредитирующая характеристика в нашем возрасте. Возомнит потом о себе Бог знает что. И потом – я уже говорила, что мальчишка был и мне симпатичен…

Короче, домой я вернулась с опухшими от поцелуев губами. Губы Натальи тоже были опухшими – ожидаючи меня с докладом почти три часа, она искусала их в кровь. На следующий день она сказала мне: «А ты классно целуешься!» Мне оставалось только гадать – ее ли это личное мнение или же того парня. Спросить сестру об этом я так и не решилась. А она молчит до сих пор. Но по этим примерам хотя бы можно судить, до какой степени самопожертвования готова я дойти, чтобы помочь сестре.

* * *

– Катюнь, ты где?! – вновь прохрипела мне в трубку сестра.

– Слушай, если ты насчет аспирантского минимума, то я сегодня не могу – у меня четвертное сочинение, – я попыталась быть категоричной, но руки уже лихорадочно тянулись к косе – я стала теребить кончик, то сплетая, то расплетая его..

– Нет, иногда ты бываешь поразительно тупой. Это, между прочим, очень плохо для учительницы старших классов. – Похоже, наряду с мольбами сестрица собралась меня еще и поучить жизни. Это что-то новенькое в ее тактике. – Помнишь, я брала твои фотографии? Ну те, что еще твой Кирилл делал?

Еще бы не помнить, особенно если учесть, при каких обстоятельствах эти фотографии были сделаны. Я тогда, как в лучах славы, купалась в любви Кирилла. А потому была совершенно неотразима. Нет, в принципе у меня никогда не было особых претензий к нашей с сестрой внешности. Но на этих фотографиях я – настоящая красавица. Даже Наташка, глядя на них – фактически на свое собственное отражение, – с завистью говорила: