Высотка - Екатерина Завершнева

— Ты чего приперся?

— О, чувствую товарищеский локоть, прямо в бок. Приперся за документами. Ну здравствуй, девушка в белом халатике.

— Что это у тебя?

— Бегунок. На официальном жаргоне — обходной лист. Это такая бумажка, где надо собрать образцы почерков нашего начальства, чтобы потом их подделать в случае крайней необходимости. Шучу. Я должен получить письменные подтверждения, что не зажилил ни одной книжки, ни одного журнальчика, не спер дистиллятор, не разбил де флегматор и вообще был пай-мальчик. Я увольняюсь, представь себе.

— Да на здоровье. — Надо было изобразить равнодушие, непременно. Значит, ему и впрямь все надоело… — Куда потом? Домой?

— Ну уж нет. Нас и тут неплохо кормят. Кстати, о еде — ты сейчас что поделываешь?

— Да вот, сурик сочиняю.

— Сбежать не получится? Есть идея — отмечаем мою отставку и переезд в ГЗ. Богданчик сбегал утречком в «Балатон» и все раздобыл.

— Богданчик у тебя на побегушечках?

— С чего ты взяла? Мы в доле. Я тоже бегал, за тортиком. Затарились токайским, салатиком «Глобус», а для особо привередливых купили «Прагу». Итого через час в нашей комнате. Ты как?

— Вообще-то положительно, но меры придется принимать внештатные. Ты толкаешь меня на должностное преступление.

— Должен же кто-то посадить жирное пятно на твою крахмальную репутацию.

— Ах, какая там репутация, воспоминания одни…

— Короче, ждем тебя через час. Если хочешь, захвати своего аристократа. Он нам расскажет, как правильно пить токай, а то мы все из горла да из горла.

— Эй, полегче.

— Извини, вырвалось. Удачи тебе, совершай преступление — и ко мне, прикрою.

Возвращаюсь на рабочее место, недрогнувшей рукой сыплю сурик из банки в пустую пробирку, Олежка ее запаивает. Шефа пока нет, оставляю пробирку в условленном месте, кладу под нее записку: «Сурик. Зверева А., 112 гр.» — чистая правда, чистый сурик, задание выполнено. Иди, говорит Олежка, мы тебя догоним.

Конечно, пешком. Во-первых, близко, во-вторых, яблони зацвели.

Аллеи посыпаны солью, снегом, сахарными лепестками; зимний негатив, ретроградная петля; пленка, с которой не сделано ни одного отпечатка; свежая, ни разу не стриженая трава, коротенькая, словно челка жеребенка…

Салатик, тортик — и домой. А если увязну — Гарик выручит.

До сих пор ведь получалось?

Заходи, сказал Блинов, гостем будешь. Где твои оруженосцы?

Сражаются с суриком о трех головах. А ты почему дома?

Я на хозяйстве.

А где Баев?

Спит.

Спит?! Интересное дело! Я, может быть, тоже сегодня не выспалась, но это не повод…

(Конечно, не выспалась. Ночь — идеальное время, чтобы обливаться слезами под «Here, there and everywhere». Ладно, и я не прочь вздремнуть, пока народ собирается. Вон там, в закуточке.)

Ну и гость пошел, сказал Богдан, откупоривая бутылку. Сегодня день какой-то странный, говорят, аномальная вспышка на Солнце. Правда, до земли она дойдет только через три дня, а вы уже полегли. Метеопаты.

Проснулась оттого, что кто-то сидел рядом, на краешке кровати.

Скоро кончится век, как короток век;

Ты, наверное, ждешь — или нет?

Погладил по щеке, не просыпайся, еще не пора. Неважно, что они там делают. Ничего не делают, пьют, едят, на нас не глядят. Да, я ухожу, совсем. Твой Гарик остается за старшего, а ты слушайся его, если вообще умеешь кого-то слушаться.

Но сегодня был снег, и к тебе не пройдешь,

Не оставив следа; а зачем этот след?

Или сделай вид, что спишь, так будет лучше, не надо потом притворяться, что забыла — и лестницу, и набережную, и круглый водоем возле посольства, когда ты стояла с полотенцем у кромки льда, и сегодняшний день, почти вечер. Теплый-претеплый Шурик, раскачиваясь на стуле, говорит — оставь девчонку в покое, пусть дрыхнет, а мы с тобой рому, а сам еле держится за стакан; Богдан разглядывает бутылку на просвет, выражение лица многозначительное; Гарик спиной ко мне, повернуться не в его правилах, он не может себе этого позволить.

Но они есть они, ты есть ты, я есть я.

Черт подери, завели самое сокровенное. Размягчаешься, а надо быть твердым, твердокаменным. Конечно, потом свалим на токайское. Мол, был нетрезв, раскаиваюсь, обещаю загладить.

Ведь я напьюсь как свинья, я усну под столом;

В этом обществе я нелюдим.

Я никогда не умел быть первым из всех,

Но я не терплю быть вторым.

Господи, я только теперь заметила, как блестят глаза. Неужто всплакнуть собирается?

Но в этом мире случайностей нет,

И не мне сожалеть о судьбе.

Нет, это была улыбка, но какая-то очень растроганная. Я не знала тогда, что он сентиментален до чертиков и прослезиться ему раз плюнуть. И хорошо, что не знала.

Он играет им всем, ты играешь ему,

Так позволь, я сыграю тебе.

Да ничего он не сказал. Я все выдумала.

У него было доброе лицо и он погладил меня по щеке — и только-то. Олежка, не выдержав, заорал, что мы опоздаем, и они вытряхнули меня на пол. Как же так, она же ж не съела ничего, охал Шурик. Ничего, переживет. Ей незачем, она пыльцой питается. Сам видел, как ей подарили букет, а она отщипнула лепесток и съела. Ну чисто жывотное. Вставай, соня ореховая, электричку проспишь. Ты вроде собиралась сегодня к маме.

А мне не надо на электричку.

Как это не надо? Почему?

По кочану. И отстаньте от меня. Такой сон приснился, хочу досмотреть.