Ночная певица - Наталия Медведева

— Хеллоу! — это они нам сказали. Брюнет, которого мы с подругой распределили ей, сказал мне: «Хеллоу!»

Я сконцентрировала волю и знания на накрашенных губах, и мы стали общаться по-английски. Они оказались немцами. Бундеса, как называли их фирменные бляди. Мы не были профессионалами. Это было наше первое в жизни самостоятельное путешествие на юг. В Сочи. Мы дали на лапу, обеспеченную еще в Ленинграде моим знакомым, за номер в гостинице «Кавказ», нам было по шестнадцать с половиной, и если стольник был принят с улыбкой, паспорта наши чуть ли не нюхали, не веря возрасту. Нас пустили в гостиницу и каждые три дня меняли номер — запутывая след?! — и вот перед ней мы прогуливались теперь по пляжу с первыми в жизни бундесами.

За час мы кое-как выяснили, что они путешествуют по Советскому Союзу на машине. Проводив солнце в море и встретив южную ночь, мы двинулись к гостинице. Улыбаясь бундесам, мы с подругой немного ругались, споря, кто первый пойдет в номер. То, что надо идти в номер, не дискутировалось. Конечно, идти в номер, поебаться, потом — ресторан, потом они что-нибудь нам подарят, бундесовское… С иностранцами и знакомятся для того, чтобы что-то приобрести — «Плэйбой» или колготки, солженицынский «кирпич» или дезодорант, карту СССР (раз они на машине!) или парфюм… не важно.

Я первая пошла в номер с брюнетом. Подруга тем временем должна была обедать с блондинистым и вернуться через два часа в освобожденную нами комнату.

Мы шиковали с моей подружкой — так нам во всяком случае казалось — и держали шампанское, три бутылки, в холодной воде, набранной в раковину в ванной. Холодильников, естественно, не было в гостинице. У нас всегда были цветы. Их приносили местные — сочинские — и приезжие жулики: директор ресторана «Кавказский аул», метрдотель ресторана «Жемчужина», директор спортивного стадиона «Зимний» из Ленинграда, главный тренер команды атлетов из Москвы… Эдип на Эдипе!

Бундес с удовольствием попивал наше шампан-ское и полулежал на моей кровати. В кровать он не торопился — листал разговорник, по которому я училась английскому с издевательскими для советского человека текстами: «Ай виш ту хэв э тикет ту Ландон!»* Текст бундеса — «Ай вонт ту хэв э шауэр!»** — я тоже приняла как нечто оскорбительное. Он достал из сумочки-рюкзачка бритву, и я простила его — человек решил побриться перед рестораном. То, что на траханье уже не оставалось времени, было ясно.

Минут двадцать из ванны не доносилось ни звука. Допив оставшееся в бутылке шампанское, я вдруг вспомнила, что в ресторане может не быть столика и что лучше подняться зарезервировать. Крикнув за двери ванной: «Ай ретёрн тен минитс»***, я услышала кряхтение и немецкое: «Я-я!» На всякий случай я заперла номер.

«О море Ниццы! О пальмы юга!» — не продекламировала я неизвестных мне тогда стихов, оказавшись на крыше-веранде ресторана, лицом к лицу с южной ночью и метрдотелем. Он удалился с моими пятью рублями в кармашке для платка. Я же сказала, что мы не были профессионалами! Бундеса пустили бы вне очереди и без пяти рублей! Видимо, тогда уже во мне назревала страсть к командованию и проявлялась хотя бы в том, что за неделю в Сочи мы истратили 300 рублей!

Открывая двери номера, я уже чувствовала это. Все, что естественно, — не стыдно и т.д. Да, но это было очень специально! Запах распаренного г… заполнял номер. Поговорка «свое г… не пахнет» абсолютно справедлива — вместо того чтобы бегать по номеру и опрыскивать его дезодорантом, предназначающимся мне в подарок, бундес сидел на моей кровати и пил наше (вторую бутылку!) шампанское. Я не бросилась раскрывать окно, а предложила пойти «сейчас» в ресторан. Уже закрывая двери, я изобразила жестами, мимикой, возгласом: «Ах, я забыла, ха-ха!» — и, вбежав обратно в номер, распахнула окно. Воздух южной ночи был недвижим.

Мы сели на веранде за «купленный» мною столик, и бундес с аппетитом ел нашу русскую икру. Моя голова, естественно, была забита фекальными образами, и время от времени я отворачивалась от немца, давя в себе истерический смех. В один из таких поворотов головы я увидела у дверей на веранду мою подругу жестами она призывала меня к себе, прячась тем не менее от бундеса. Поерзав на стуле, скорчив гримаску, я извинилась и вышла.

— Слушай… этот твой… обвонял весь номер! И мой! Он сидел в туалете…

— …двадцать пять минут, — закончила я за подругу.

Трясясь от смеха, подруга добавила, что «это» плавает в туалете и что немцы должны уезжать. Вернувшись к столику, я изобразила руками руль, сказала «ту-ту» и «фрэнд», давая понять, что пора расплачиваться. Что он и сделал, не оставив на чай. Провожая нас с веранды, метрдотель опять положил в кармашек для платка мои три рубля.

Их машина оказалась разваливающимся автобусом. Обклеенная, как гитара туристов, этикетками. Самая главная сияла в ночи синими буквами… DDR! Какие бундеса?! Они оказались из Восточной Германии! Обыкновенными парнями, как наши советские, любящие дикарский отдых! С какими-то не иностранными германскими марками. Сделано в ГДР!

Мы долго спорили с подругой, кто пойдет спускать воду в туалете. Туалет же как-то сам по себе починился — восточно-немецкое г… уплыло. Спали мы, прижав по розе к носам, — южный воздух так и не двигался. Нас обманули и обосрали! Это они приобрели — душ! туалет! — немытые несколько недель по советским ухабинам, где нет мотелей на каждые десять км, а гостиницы дороги и заняты… Иностранцы-засранцы… впервые я думала о том, как важно для Советского Союза развить легкую промышленность. Ведь если бы они походили на наших — советских — туристов, мы не пошли бы в их сторону, романтично глядя на тонущее в море солнце.

1990 г., Париж