Хуш. Роман одной недели - Ильдар Абузяров

1

Да, забыл представиться, зовут меня Ирек, – что значит «свобода», а другое значение этого слова «слива». Ведь я, как жизнерадостная слива, сорвался с древа рода в этот город, дающий столько надежд и открывающий столько перспектив. Но в итоге угодил под пресс металлического неба, что с каждым днем выжимает из меня все больше и больше соков. Потому что буржуи этого города слишком много хотят. Они на пару со здешним климатом делают все, чтобы лишить человека уверенности. Буржуи вместе с небом, куда только смотрит антимонопольный комитет, словно сговорились, и вот ты уже ходишь в зыбкости, в нереальности. Такое ощущение, что еще немного, и ты окончательно уйдешь под землю.

Ведь в этом городе можно быть либо великим, либо ничтожеством. Потому что

Питер – гнобящий город. Он гнобит своих жителей, гнобит неустанно и непреклонно. Представьте себе пышущий энергией и здоровьем фрукт, этакую жизнелюбивую улыбающуюся девочку-персик или парня-абрикоса. И вот он приезжает в этот город под стальной пресс этого неба, и это небо начинает его давить, давить, пока он не ломается и не начинает бродить. И сам забирается в бутылку, загоняет себя в яму, в чан колодца.

И вот он бродит, бродит по этому городу, начинает в поисках работы и сносного жилища заходить в бары, но не может найти ничего подходящего. Хотя самое время ему устроиться в какую-нибудь компанию собирать коробки у конвейера и снять маленькую халупу. Но вместо этого он меняет последние деньги на японское сливовое вино, водку-чачу из свежего винограда или самогон-сливовицу.

2

Вы спросите, какая особая ценность в бесцельном кружении-брожении по городу? Но если что-то где-то бродит, то что-то обязательно должно получиться и выйти. Я тоже не понимал в детстве, глядя на полет стрекоз или бабочек, зачем они так беспорядочно и резко перемещаются, срываются с цветка на цветок, а потом возвращаются обратно. А потом однажды, когда я очутился далеко-далеко от дома, до меня дошла особая мистика такого перемещения.

Мистика в самом пути. Дорога начинает управлять тобой до того, как ты успел о чем-то подумать, она думает за тебя и руководит тобой, петляя очень гибко. Это я понял на собственном примере. Так, иногда, работая курьером, я не выбирал, не продумывал и не расчерчивал логикой маршрут, а шел, полагаясь на провидение, и, как ни странно, нелогичные, казалось бы, действия оказывались в конечном итоге единственно правильными.

Однажды вместо того, чтобы пройтись пешком и сэкономить на проезде, я поехал кружным путем и нашел пятьсот рублей. Или, выбирая по воле рока более длинный путь, не попадал в пробку и выигрывал во времени. Мелочи, конечно, но тут главное – мистика; все-таки меня удивляло, как слепая судьба может быть мудрее твердого расчета и логики.

3

А что, если он все-таки существует, – подумал я однажды, столкнувшись с очередным таким случайным опровержением логистики, – и указует мне своим перстом путь? Ведь для каких-то целей я тоже рожден. Для чего-то я нужен здесь. Но для чего?

И только задал себе такой вопрос, как очутился у изразцов мечети. Помню, в ту осень шатался, точно не зная, чем себя занять. Я шел вдоль стены Петропавловской крепости, по опустевшему пляжу, на котором еще пару месяцев назад бурлила свободная пляжная жизнь, а теперь консервативная погода сковала тонкой кромкой льда землю и воду, как наручниками, посадив всех уже нагревшихся и нагрешивших под домашний арест.

Я шел и смотрел на казематы Петропавловской и на Зимний дворец, мало чем отличавшиеся по сути, – там и тут люди прячутся под музейными сводами от смурного взгляда надсмотрщика-погоды. И речные камешки залетали мне в ботинки горохом или фасолью, прямо под пальцы, словно в наказание нерадивому студенту.

– Попрыгунья-стрекоза, скоро уже зима, – говорил я себе. А у меня снова на тот момент не было ни работы, ни денег в кармане. – Ничему-то тебя жизнь не учит.

Нужно было куда-то срочно устраиваться в очередной раз. И как-то само собой получилось, что, пройдя по Петропавловскому пляжу, я вышел к Заячьему острову. А потом через мостик и сквер – к мечети. А там праздник, оттуда повеяло аппетитными ароматами сладостей, как из выложенной гжельскими изразцами печки купеческого дома. Купол в виде глазурованного горшка, ухват полумесяца…

Не имея предубеждения, я зашел внутрь, чтобы погреться, а если удастся, то присоединиться к кому-нибудь и перекусить восточными лакомствами. И встретил там ребят, усевшихся полукругом-полумесяцем: все будет кока-кола и миндальное печенье.

4

– Парень, ты один? – спросили меня ребята, сидящие на ковре.

– Да.

– Тогда присоединяйся к нам.

– Давай, давай, не стесняйся.

Вот так просто, по-душевному. Безо всяких понтов и предварительных разговоров-собеседований и выяснений они взяли меня в свою компанию. И я, полагаясь только на перст Божий, который, как божью коровку, должен был рано или поздно пустить меня с одного из разводных мостов-пирсов этого призрачного города навстречу моей судьбе, присоединился к этим ребятам.

Их сидело четверо на восточном коврике с вытканным минаретом, похожим на ствол дерева. Дженг, Баталь, Азам и Хатим. В мечети, как выяснилось вскоре, отмечали праздник Ночи Предопределения. И я остался там на всю ночь. Ляйлят-аль-Кадр – ночь, которую проводят все вместе. И молятся, и общаются.

Кто-то из них был знаком и раньше. Но однажды Ночь Могущества они решили провести вместе и пришли в мечеть. Кто-то достал испеченные бабушкой пирожки, кто-то купленный в кондитерской торт, кто-то кока-колу, а кто «настоящую дагестанскую минеральную горную воду». Дженг, например, работал шеф-поваром в одной забегаловке и принес остатки шаурмы, приготовленной собственными руками, и восточные сладости.