Хуш. Роман одной недели - Ильдар Абузяров

– Ну вот, – вздохнул Мурад, нет, не вздохнул, а зевнул, забираясь в постель. – Я не успел попрощаться-поздороваться со своим дядей. Теперь он решит, что я законченный соня и лентяй.

2

Но только он подумал, что упустил своего сказителя, – ведь дядя должен был стать его проводником в этом городе, – как меддах всплыл перед ним.

Он стоял спиной к нему и к слушателям в белой холщовой рубахе навыпуск и, похоже, колдовал, согнувшись над столиком кухонного гарнитура.

Мурад интуитивно ощущал, что в комнате есть кто-то еще, кроме него и меддаха. Есть еще слушатели, и, усевшись полукругом, они замерли, следя за движениями сказителя.

Кто они? Неужели ангелы?

Они внимательно, как и Мурад, следили за человеком, на которого указал ему перст во сне, и черты лица которого Мураду пока еще не удавалось разглядеть, потому что меддах суетился над чашками, и пряди черных волос спадали на его белое лицо.

«У моего сказителя, – подумал Мурад в следующую секунду, когда меддах откинул черную прядь с лица и повернулся к слушателям вполоборота, – не тюркская, а цыганская внешность. И он колдует не над своим фарфоровым лицом с тонкими чертами и лихо загнутым, красивым, как ручка чашки, хрящом уха, а над точно такой же чашкой.

Что он готовит? Кофе себе или историю для нас?

Нет, догадался Мурад, он готовит кофе, отмеряя, как аптекарь для благовоний или снадобий, пропорции зерен и сахара. А потому он не собирается в ближайшее время поворачиваться лицом к собравшимся полукругом и напряженно застывшим слушателям. Слушателям, что наблюдают за ним, прикрывая глаза пушистыми крыльями, как Мурад в эти минуты прикрывал глаза пушистыми ресницами и пуховым одеялом.

– Когда же начнется ваш рассказ? – хотел было уже Мурад оглушить меддаха неожиданным вопросом. – Когда, меддах, вы начнете рассказывать мне мою историю?

Но тут самого Мурада оглушил голос муэдзина, призывающий с минарета правоверных мусульман на утреннюю молитву:

– Аллаху акбар, Аллаху акбар… – И Мурад понял, что пора просыпаться. Время последней отсрочки, в которое, он так на это надеялся, меддах заговорит, упущено. Время снов и развлечений прошло. Настало время молиться. Последнее, что видел Мурад перед тем, как распахнуть глаза и выкарабкаться из-под век, как черные, словно кофе, и влажные, словно их уже успели смочить кипятком, волосы меддаха откидываются тонкими пальцами так, будто их берут за ручку, с фарфорового лба. И Мурад понял – история этого дня уже началась. Так садитесь и слушайте.

3

Хотя, может быть, она началась позднее, когда Мурад, на ощупь найдя тапочки и выключатель, пошел в ванную исполнить очищающий ритуал. И он протер водой глаза, руки и ноги, прополоскал рот и нос, намочил мочки ушей и, зачерпнув ладонями воду, поднес ее к пульсирующему темечку, оросил, как то велит шариат, свои волосы водой и, закинув их на лоб, сказал сам себе, глядясь в зеркало: «Доброе утро, Мурадик». Впрочем, в мечети его снова поманили пальцем духи снов, пока он, скрестив по-турецки ноги, ждал, когда придет имам. А тот все не шел и не шел.

И Мурад даже позавидовал дервишу, что спал сбоку под одной из мавританских колонн, укрывшись верблюжьим одеялом, только обросшая голова выступала из-под него, как неуклюже свалившийся набок взлохмаченный горб.

– Прав тот имам, что не отгоняет сны, – заговорила голова, глядя на Мурада сквозь припухшие, как у пьяницы, веки. – Ибо время пророчеств сменило время снов.

«Вот счастливчик! – подумал Мурад. – У него есть возможность дожидаться имама под одеялом». А сам переспросил:

– Какое время наступило?

– Я не знаю, время какой молитвы сейчас. Утреней или вечерней. Здесь, в этом мрачном городе, в сумерках мрачного свода этого дома Всевышнего, все времена едины на вкус и запах. И цвет нитки моего одеяла, и цвет волоса на моей седой, но крашеной голове не позволяют это определить. Я лишь уверен, что настала пора копить, – продолжал дервиш, – копить в своей голове сны, как верблюд копит в своем горбу живительную влагу и силу. Ибо сказал Аллах, что Мухаммад – печать всех пророков и что верблюдица родила белого верблюжонка.

Мурад с интересом слушал взлохмаченную голову, пока как назло не появился имам. И в тот же момент голова дервиша подобно взъерошенному сурку скрылась в норке одеяла, что полна припасов золотистых зерен и сладких пшеничных снов.

Встав справа от имама для совершения двух обязательных ракатов-поклонов, Мурад увидел в оконце михраба, указывающего направление молитвы, вовсе не Мекку, а дом своего дяди. Мечеть находилась напротив этого высоченного строения. Дом дядя купил себе специально рядом с редкой для Петербурга мечетью – на Петроградской стороне. И лишь после того, как он совершил эту грандиозную покупку (полдома для себя, а полдома для чересчур юной жены), у него появилась возможность пригласить к себе готовых его вечно осуждать родственников – и первым, кто откликнулся на приглашение дяди, был Мурад. Во-первых, он никогда не был в большом городе, а во-вторых, был любимым и еще не научившимся осуждать своего дядю племянником.

– Поклоняйся только своему меддаху, – услышал Мурад шепот головы за спиной, когда делал второй ракат, – только ему одному.

Мурад совершал намаз к голове спиной, а к Мекке лицом, из чего можно было сделать вывод, что говорящий дервиш под свисающим вниз головой деревом люстры не его меддах.

4

Вернувшись домой, Мурад первым делом стал искать телефон, что звонил не переставая минут десять, пока он его искал. А еще перед этим он искал ключи в кармане брюк.

– Ты почему не берешь трубку? – спросил сердитый голос дяди, настолько сердитый и хриплый, что Мурад даже подумал: это не его дядя, а выразительный меддах, изображающий своим голосом большой гнев, отчего Мурад оторопел.

– Я читал намаз, – сказал он, справившись со своими сомнениями.

– А я стараюсь, звоню во все колокола. Думаю, как бы ты не проспал намаз.

– А я не проспал! – улыбнулся в трубку Мурад.

– Хорошо. А что ты уже сделал? Ну ладно, ладно, я не буду возмущаться, что ты так бездарно тратишь драгоценные минуты пребывания в столь прекраснейшем, божественном с архитектурной точки зрения месте. Чай на столе, творог в холодильнике, харчо в большой кастрюле. Позавтракай и займи себя чем-нибудь. Можешь почитать, а можешь посмотреть телевизор. Там тоже показывают много интересного. А когда я вернусь, мы с тобой устроим из твоего приезда фейерверк, сходим куда-нибудь, бриллиант моей души, где-нибудь послоняемся.

– Куда? – с интересом переспросил Мурад.

– Не знаю. Может быть, сходим поужинать в ресторан к моему другу. Но сначала мы с тобой пойдем искать дух Петербурга.

– Дух Петербурга? – удивился Мурад.

– Да, дух Петербурга, – оживился дядя. – Я сам давно собирался его поискать. А если нам не удастся его отыскать, то тупо залезем на крышу и посмотрим на город глазами ангела с Александрийского столпа.