Неунывающие вдовушки - Ингрид Нолль

– Если у тебя остались ключи, какие проблемы?

У нас все получилось. Утром в десять, сделав контрольный звонок в квартиру мужа, Катрин припарковала машину рядом со своим прежним жильем. Я первая скользнула в подъезд на разведку. Дом словно вымер: время отпусков. Я отперла квартиру и махнула Катрин. Озираясь, как два вора, мы шмыгнули внутрь и оказались в просторной, светлой прихожей.

Катрин сразу прошла в спальню. Здесь во всю стену стоял необъятный шкаф-купе. Слева женская половина, справа, на стороне мужа, висели пять одинаковых мужских костюмов из тонкого серого сукна. Всего семь вешалок, каждая помечена своим днем недели. Сегодняшнего костюма на месте не было.

– Это он сам придумал, – объяснила Катрин, – каждый день как будто один и тот же костюм, чтобы не прослыть слишком богатым, и чтобы его клиентам-уголовникам не пришло в голову обчистить квартиру.

Она хватала охапками свои вещи и бросала на кровать. Достала чемодан и попросила меня все уложить. А шмотки у нее все больше были дорогие. И мне бы очень пошли.

Как только Катрин оставила меня в спальне одну, я проковыряла пилкой для ногтей пару дырочек в темно-синем, как ночное небо, воскресном костюме хозяина.

Катрин набила большую дорожную сумку украшениями, фотоальбомами, духами. Постояла в раздумьях перед музыкальным центром.

– Нет, слишком тяжело тащить. Пусть пока вместе с дисками тут постоит, картины важнее.

И она сняла со стены четыре картины, написанные маслом. Я бы их даже не заметила. Она же заворачивала их в полотенца.

– Теперь пошли отсюда! Быстро! – У нее вдруг началась легкая паника, хотя все это не заняло и получаса. – Нельзя, чтобы нас тут застали. Держи! – Она навешала на меня картины. – А я возьму сумки.

Мы уже почти доехали до дома, когда Катрин опомнилась.

– Какая же я трусиха! Как глупо. Он придет из своей конторы и сегодня, конечно же, сменит замки. Нужно было брать все, сколько могли запихнуть в машину. – Нет! Второй раз я не смогу. У меня нервы не выдержат. – Катрин тряслась всем телом.

Я воздержалась от комментариев.

Сидя на кухне, я рассматривала фотоальбом Катрин. Вот маленькая девочка идет к первому причастию, вот – первый день в школе, вот невеста в белом платье идет под венец. Над одним из снимков я от души хохотала: отца и дочь подловили, когда они, как два официанта с одним подносом, приплясывая, переходили улицу в одинаковых черных костюмах и с одинаковыми усами. Потом я с пристрастием принялась разглядывать фотографии постылого мужа, нелюбимого господина Шнайдера. Я не влюбилась бы в него с первого взгляда, он не относился к молодым жгучим брюнетам, каких предпочитали мы с Корой. Лет сорока с небольшим, стальные глаза хорошо, наверное, смотрятся на фоне его серых костюмов. Очень спортивен, красивое тренированное тело. Несомненно, сильная и обаятельная личность. Только какого рода его обаяние?

– Катрин! – крикнула я ей. – Загадочный человек твой муж! Чем он тебе не угодил?

Она встала у меня за спиной и, вздыхая, посмотрела на фотографии.

– Как Эрик мне нравился, когда мы познакомились! Думаю, я не первая, кто на него запал.

– И?..

– Смешно сказать, он казался мне защитником бедных и несправедливо обвиненных и потому – хорошим человеком. Но его клиенты-уголовнички совсем не бедствуют, и он на них отлично зарабатывает.

Ну вот, неужели еще одна защитница моральных ценностей… Может, мне вступиться за ее Эрика? Пока я думала, Катрин продолжала:

– Он начинал как обычный рядовой адвокат, совсем не богатый, но через несколько лет стал специализироваться на делах о проституции и уже не вылезал из борделей. У него туда постоянный абонемент.

И Катрин разрыдалась. Я принесла ей бумажные платочки и сунула в руки банку колы. Немного поплакав, она потихоньку успокоилась и, чтобы отвлечься, взялась пылесосить квартиру. Мне тоже захотелось быть полезной: я распаковала картины и стала думать, куда бы их повесить. Странно, почему Катрин хотела забрать эти сомнительные шедевры? Что ей в них? Может, здесь что-то семейное?

Мы с Корой все время ходили по выставкам и музеям, я кое-что понимаю в искусстве. Сейчас я видела перед собой четыре скверные копии натюрмортов с розами в стиле бидермайер в дешевых рамах, все одинакового формата, примерно пятьдесят на пятьдесят. У одной из картин крючки еле держались. Как бы их укрепить? Я перевернула картину и вдруг обратила внимание, что бумага, бережно прикрепленная гвоздиками к раме, в одном месте отогнулась, и виднелись обои с пестрым рисунком. Странно, натюрморт написан маслом на обоях? Я принесла из кухни нож: что тут за секрет?

Я отковыряла холст с букетом от рамы, и появилась другая картина. Ничего себе! Небольшое полотно, импрессионизм, изысканное, тонкое, сцена в гареме. Может быть, даже сам Матисс!

Рядом возникла Катрин.

– Ты что делаешь? Ты зачем портишь мои розочки?

Поздно спохватилась! Я уже раскрыла твою тайну. Выкладывай! И Катрин с неохотой вынуждена была объяснить: один уголовник, скупщик краденого, подзащитный ее мужа Эрика, расплатился с адвокатом этими полотнами за удачную защиту. Полотна, конечно, ворованные. Муж принес их и сказал: «Золотая старость нам обеспечена». Они прикрыли импрессионизм натюрмортами и повесили на стену. Эрик говорил, что на стене они даже в большей безопасности, чем в любом сейфе. Никто не позарится на такую дешевую мазню из супермаркета.

Мы с трепетом любовались картиной. И волшебные орнаменты, окружавшие фигуру одалиски, и растения, и фрукты были свежи, ярки и излучали чувственность Востока.

– А что другие? – я сгорала от любопытства.

– У тебя верная рука, – улыбнулась Катрин, – ты сразу взяла лучшую. Остальные тебя, конечно, тоже порадуют.

Она была права, другие картины не могли сравниться с Матиссом. Однако если бы я начала не с него, то и другие полотна удивили и поразили бы меня. Это были карандашный набросок Фейербаха, пейзаж кисти неизвестного мне альпийского художника и гравюра Генриха Фогелера. Картины были разной величины, но их втиснули в одинаковые квадратные рамы.

– Если это оригиналы, – сказала я, – то они, конечно, стоят целое состояние, но ведь их невозможно выставить на торги. Как Эрик собирался выручить за них деньги?

– Во всем мире пропадают ценности из музеев. У вещей, которые невозможно продать, есть свой рынок сбыта. И потом, мы же не «Мону Лизу» прячем. Но, вообще-то, я бы предпочла оставить картины себе. Здорово бы было повесить их на стену как есть и не прятать.

Катрин уселась на своем матрасе по-турецки. Между тем было около полудня. Спасаясь от жары, мы опустили жалюзи. Если бы я умела рисовать как Матисс или хотя бы как Кора, я написала бы этюд моей удивительной соседки. Справа на окне – кремовые орхидеи, слева темно-красное пакистанское покрывало. Усатая Катрин посередине, как маленький сфинкс.