Хьюстон, у нас проблема - Катажина Грохоля

Как же было бы хорошо, если бы рядом была Марта.

Инга, конечно, потрясающая, она мыслит как женщина – мне бы в голову не пришло ни притащить подушку, набитую гречкой, ни поменять постельное белье с больничного на свое. Но я все равно тоскую сейчас по Марте. Как никогда.

Родители Марты погибли в автомобильной катастрофе, бабушка, с которой мне посчастливилось познакомиться, воспитывала ее одна. Она умерла больше года назад.

Марта тогда вернулась домой и ничего не говорила, молчала как мертвая, на ней лица не было. Я ей сделал ванну, посадил в воду, она уткнулась лицом в коленки и сидела так, неподвижная, как статуя.

Я тоже залез в ванну, сел позади Марты, прижал ее к своему животу – и только тогда она начала плакать. Плечи у нее сотрясались, я видел только ее затылок, она вся дрожала, а у меня сердце рвалось на части.

Я гладил ее по волосам и только приговаривал: «Марта… Марта… я с тобой». И она все больше обмякала, все сильнее прижималась к моей груди и все сильнее плакала.

Я вытер ее, как ребенка, и отнес в постель.

Она отвернулась к стене, я лег рядом, снова гладил ее по волосам, я просто не знал, что надо делать со страдающими женщинами, я не мог ей ничем помочь – и это было ужаснее всего.

А потом я услышал, как она тихонечко произнесла: «Спасибо тебе, что ты есть».

Катастрофа, в которой погибли родители Марты, случилась где-то в Германии и была отвратительно бессмысленной. Была пробка, они стояли, а цистерну с бензином почему-то занесло, она на них обрушилась всем своим весом – там нечего было собирать, от них мокрое место осталось, погибли на месте. Тогда на автостраде образовалась пробка на несколько сотен километров – это даже у нас в новостях показывали.

Бабушка была для Марты всем. И никогда Марта не упрекала Господа и не жаловалась на то, что ей выпала такая горькая судьба, наоборот – всегда говорила, что счастлива от того, какая ей досталась замечательная бабушка.

Перед похоронами я разговаривал с ксендзом, который должен был служить мессу. Я упросил его, чтобы он вместо погребальной музыки разрешил во время службы включить музыку из фильма «Смешная девчонка», – бабушка обожала Барбару Стрейзанд и этот фильм – один из немногих американских фильмов, которыми она восхищалась.

Ксендз удивился, но разрешил, и я был горд собой, как павлин. И похороны, благодаря этой музыке, получились очень красивые.

Тогда я знал, что делать. И сейчас надо только вспомнить.

Я бы дал себя на куски разрезать – лишь бы она не страдала.

Я не совсем еще пропащий.

Нет, наверно.

Иначе я не мог бы так хорошо снимать.

* * *

Я стою в магазине перед холодильником с замороженными смесями и глазам своим не верю.

Смотрю на объявления, написанные большими печатными буквами. На одном – простое и незатейливое: «Зовите из колбасного». А второе торчит из какой-то миски: «Фарш олений».

Может быть, я должен позвать из колбасного: «Ветчина! Ветчина!» – и она сама себя порежет?

Я нажимаю на звоночек, откуда-то из-за прилавка появляется толстая женщина.

– Слушаю, – говорит она и так тепло и искренне улыбается, что просто удивительно: я бы так не улыбался, если бы работал в таком месте.

– А этот… олений фарш вкусный? – спрашиваю я невинно, как будто ничего в этом особенного нет.

– Вы знаете, я такие изыски не особенно уважаю, – пожимает плечами продавщица, – взяли бы вы лучше свининки или еще чего.

Я беру «еще чего» – куриные грудки для Геракла и кровяную колбасу для себя. У нее есть неоспоримое достоинство – она в холодильнике не портится несколько дней.

Жары как не бывало, на улице снова восемнадцать градусов, для матери это лучше – вообще лето не самое лучшее время для операций, потому что когда такая жара – недолго и осложнение какое-нибудь подцепить.

* * *

Сегодня утром я принял мужское решение. Я еду на телевидение и там буду караулить Алину. Она так и не ответила ни на одну из моих смсок – может быть, у меня получится поймать ее на рабочем месте.