Гипсовый трубач - Юрий Поляков

— Отлично. Я тоже.

— Ну, а вы что делали?

— Искал деньги на картину.

— А как же мистер Шмакс?

— Мистер Шмакс? Жуткий грязнуля!

— В каком смысле?

— В таком, что он дает мне только два миллиона. Лет пять назад хватило бы одного. А теперь два — мало. Знаете, сколько берут за съемочный день наши звезды? Какой-нибудь Тоша Хабельский?

— Не знаю.

— И не знайте!

Писатель посмотрел в окно, они как раз проползали мимо того места, где прежде высились Рабочий и Колхозница — нержавеющая титаническая пара, слившаяся в оптимистическом порыве.

— Интересно, когда их отреставрируют, не знаете? — спросил он.

— Вы на самом деле думаете, их убрали, чтобы отреставрировать? — удивился режиссер.

— Разве нет?

— Конечно нет. Рабочий и Колхозница в стране, занимающей третье место в мире по количеству миллиардеров, это… неформат.

— А что же тогда формат?

— Банкир и Проститутка. Думаю, их здесь и поставят.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. А Рабочего и Колхозницу продадут музею Троцкого, в Мексику.

— Почему Троцкого?

— Потому, что извив стального шарфа Кохозницы удивительным образом напоминает профиль Льва Давидовича.

— Шутите?

— Какие шутки, если Сталин за этот извив кучу народу пересажал! Неужели не знаете?

— Н-нет…

— Бедная русская литература!

Сзади послышалось противное кряканье, и черный правительственный «мерседес» с мигалкой в сопровождении джипа, напоминающего броневик, бампером проложил себе дорогу сквозь пробку.

— Если когда-нибудь случится новая революция, а она обязательно случится, — задумчиво проговорил Жарынин, — начнется она с того, что однажды возмущенные водилы выволокут вот такого руководящего гуся из машины и прибьют монтировками. Не булыжник, заметьте, а монтировка — оружие офисного пролетариата! Ну, вы что-нибудь придумали?

— Даже… не знаю…

— Отлично! Рассказывайте!

— Сюжет еще сыроват…

— Я сырости не боюсь. Давайте!

— Ну хорошо, — повиновался Кокотов. — Допустим, у человека… Назовем его Прохор…

— Прохором называть нельзя.

— Почему?

— По определению.

— А как — Иван?

— Пусть будет Иван.

— Итак, у Ивана умирает жена, молодая еще, красивая женщина.

— Отлично!

— Он безутешен.

— Бывает.

— В спальне висит большой фотографический портрет покойной.

— Портрет? — с тревогой переспросил режиссер.

— Да, портрет. Что вас смущает? — заволновался писатель.

— Нет, ничего, продолжайте!

— И вот Ивану начинает казаться, будто лицо на портрете живет: улыбается… грустит… надеется…

— А когда Ваня приводит в дом бабу, покойница скраивает такую козью рожу, что новая подружка падает в обморок. Так?

— Нет, не так.

— А как?

— Лицо на портрете отворачивается, — дрожащим голосом произнес автор дилогии «Отдаться и умереть», собираясь еще добавить про завиток, но, к счастью, вовремя передумал.

— Отворачивается? Вы знаете, что сказал бы по этому поводу Сен-Жон Перс?

— Нет, не знаю…

— А я знаю, но воздержусь, иначе мы поссоримся и наш ненадежный творческий союз окончательно распадется, как несчастный Советский Союз.

Некоторое время ехали молча, в тяжком взаимном неудовольствии. Когда миновали мост и оказались у кокотовского дома, Андрей Львович снова испытал желание выскочить из машины, навсегда вычеркнув из своей жизни этого грубого, нахального, невесть что о себе вообразившего режиссеришку. Только мысль о предстоящей встрече с Натальей Павловной и оставленном ноутбуке удержала его от решительного шага.

— Ну ладно, не дуйтесь! — примирительно сказал Жарынин.

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите, — сухо отозвался Кокотов.

— Я хочу снять фильм о расчисленном хаосе бытия.

— Кем расчисленном?

— Коллега, вы, может быть, еще и неверующий?

— А вы?

— Я сочувствующий.

— Кому?

— И тем, кто верит, и тем, кто не верит.

— А кому вы сочувствуете больше?

— Всем одинаково.

— Почему?

— Ну как вам сказать… Бог ведь или есть, или Его нет. Так?

— Так.

— Значит, получается пятьдесят на пятьдесят.

— Да, действительно! — подивился писатель этой простой арифметике, никогда не приходившей ему в голову. — А что вы подразумеваете под расчисленным хаосом бытия?

— Даже не знаю, как объяснить. Я вам лучше расскажу одну историю…