Долгое падение - Ник Хорнби

Во-первых, вам было бы полезно знать, что у меня были очень высокие результаты по шкале серьезности суицидальных планов Аарона Т. Бека. Готов поспорить, вы даже не имели понятия о существовании такой. А она существует, и у меня было чуть ли не двадцать одно очко из тридцати возможных, что, как вы понимаете, меня не могло не радовать. Да, мысль о самоубийстве возникла у меня раньше, чем за три часа до попытки. Да, я был уверен, что погибну, даже если мне окажут медицинскую помощь, — в Топперс-хаус пятнадцать этажей, хотя, как известно, и десяти более чем достаточно. Да, я готовился к этому: стремянка, кусачки и тому подобное. Шах и мат. Я мог бы набрать максимум очков, если бы не первые два пункта — как выразился Аарон Т. Бек, «уединенность» и «момент». Если согласиться с утверждениями «Вы будете вне зоны видимости и слышимости других людей» и «Вероятность того, что вам помешают, крайне невелика», то можно сорвать банк. Вы можете возразить, что поскольку вы пришли в самое известное среди самоубийц место в северном Лондоне, да еще и в одну из самых популярных среди самоубийц ночей, то шансов на то, что вам не помешают, практически не было. В ответ на это я могу сказать так: разум наш был затуманен. Мы слишком глубоко ушли в себя, если угодно.

И конечно, если бы в ту ночь крыша не был запружена людьми, меня бы сейчас уже не было, так что, пожалуй, старина Бек не подкачал. Мы вряд ли могли рассчитывать, что нас кто-то спасет, но когда мы столкнулись на той крыше, у всех осталось только одно желание — и причиной тому было в первую очередь смущение — отложить самоубийство на потом. Хотя бы на день. Никто из нас, спускаясь по лестнице, не думал, будто жизнь прекрасна и чего-то стоит; если уж на то пошло, мы были даже несчастнее, чем когда поднимались сюда, поскольку у нас была одна-единственная возможность решить все наши проблемы, но этой возможностью мы воспользоваться не могли — по крайней мере, тогда. И там, на крыше, нами овладело странное нервное возбуждение; те несколько часов мы словно прожили в другой стране, где были свои законы — законы крыши. Но, загнав нас сюда, наши проблемы не смогли подняться с нами по лестнице. И теперь мы спускались вниз, где они опять на нас навалятся. Но выбора, пожалуй, не было. И хотя у нас не было практически ничего общего, мы чувствовали, что все остальное — и деньги, и социальное положение, и образование, и возраст, и жизненные интересы — не стоит ровным счетом ничего. За несколько часов мы вдруг оказались своеобразным маленьким обществом, и в тот момент мы хотели лишь одного — быть рядом с нашими соотечественниками. С Морин я перекинулся буквально парой слов, даже фамилии ее не знал, но за это недолгое время она узнала меня лучше, чем жена за последние пять лет брака. Морин понимала, что я несчастен — это было очевидно, если учесть, где мы встретились, — а это значит, она понимала самое главное; у Синди любое мое действие или высказывание вызывало недоумение.

Если бы я влюбился в Морин, это было бы весьма удачное развитие событий. Я уже вижу газетные заголовки типа «Шарп вернулся на путь истинный!». А под этим заголовком — статья о старом извращенце, который узрел порочность своего пути и счел за благо зажить спокойной жизнью с милой женщиной постарше его, вместо того чтобы волочиться за школьницами и третьесортными актрисами с силиконовыми бюстами. Ну-ну. Размечтались.