Великая Мечта - Андрей Рубанов

– За что посадят? – спросил я деловым тоном.

– Мошенничество. Сто сорок седьмая, часть первая. Дадут года три.

Я сделал приличествующую случаю скорбную гримасу.

– Но это все хуйня, – сказал Юра беспечно. – А дело вот какое. У тебя же есть водительские права?

– Да.

– И водить умеешь?

– Более-менее.

– Слава Богу. Cобирайся. Поедем сейчас к нотариусу. Я оформлю на тебя доверенность. С правом продажи и получения денег. Если меня посадят – возьмешь машину, срочно переоформишь на свое имя. Вот такая просьба.

– А потом?

– А потом будешь пользоваться.

– А ты?

– А я буду сидеть.

– А машина?

– Я же сказал, пользуйся.

– А почему тебе не помогут в этом твои новые друзья? – Я многозначительно указал подбородком на окно. – Я нищий студент, журналист. Зачем я тебе нужен?

– Мне нужен не ты, а твоя порядочность. А мои новые друзья ни на что не годны, – презрительно и легко бросил Юра. – Они умеют только жить за мой счет. Они не умеют водить. Они не знают, с какой стороны подойти к машине! Зачем им машина? Тебе она нужнее. Ты самый умный человек из всех, кого я знаю. Серьезный и талантливый. Такому, как ты, машина принесет много пользы. Я бы попросил Иванова, но он тоже не разбирается в технике. А эти, – он кивнул в сторону окна, скопировав мой жест, – через месяц ее разобьют. Или в карты просадят. Таких друзей – за хуй и в музей! Собирайся, поедем. Времени мало...

Отказывать людям, попавшим в беду, в их просьбе – не мой стиль. Совершенно одуревший от неожиданности, однако с непроницаемым лицом, я натянул черную майку, обнажающую сильные плечи и руки, и пошел вслед за Юрой – в новую для себя жизнь.

...Его посадили через неделю. «Новые друзья», о которых он отозвался с беззаботным пренебрежением, действительно оказались отчетливыми распиздяями, хотя вид имели солидный. Впрочем, у них водились деньги, и они при каждой встрече со мной не забывали как бы между делом спросить, есть ли таковые у меня. Я молча качал головой, и они совали мне две-три крупные купюры. Очевидно, перед тем как сесть в СИЗО, Юра отдал на мой счет четкие распоряжения. А встречались мы каждый месяц, поскольку надо было отвозить в Бутырскую тюрьму, на улицу Лесная, передачу для Юры. В такой день машина, вместе со мной, была в полном распоряжении «новых друзей». В остальные дни эти необычные люди меня не беспокоили.

Подошло время весенней сессии. Однажды день визита в Бутырку совпал с днем экзамена, но я хладнокровно пренебрег экзаменом. Какой экзамен, когда человек сидит за решеткой? Новые друзья между тем не забывали благодушно посмеяться над моей тягой к учебе. Сами они занимались игрой в карты, а также поиском тех, кто был им должен деньги после сеансов игры в карты. Между прочим, оба числились студентами того же факультета журналистики, но в стенах альма матер я их никогда не видел.

Меня в стенах альма матер тоже охватывала тоска. На происходящие тут процессы я смотрел теперь другими глазами. Половина моей группы вместо учебы каталась в Югославию или Польшу, продавая бинокли и покупая китайские пуховики. На семинарах они садились в задних рядах аудитории, доставали калькуляторы и углублялись в подсчеты. Вторая половина группы происходила из старых московских семей, обеспеченных, со связями, с положением. Мажоры, они демонстрировали непоколебимую уверенность в завтрашнем дне. Их папы и мамы гарантировали им трудоустройство в столичные редакции. Мне, однако, этого никто не гарантировал. Факультет выпускал по сто профессиональных журналистов в год. Каждый из них был готов на все, лишь бы зацепиться в Москве. Я не считал себя готовым на все – мешали гордость и щепетильность. У меня, «кухаркиного сына», не было шансов. Старательный в учебе, я не искал нужных знакомств и не обладал необходимой в столице пробивной силой. Я ясно понимал, что по окончании престижного, лучшего в Империи, высшего учебного заведения я тихо вернусь в родной городишко, где, может быть, для меня найдут местечко корреспондента в городской газете...

Сессию я не сдал. В каких-нибудь десять дней в моей голове все перевернулось, и к началу лета девяностого года я обнаружил, что наполнен свирепым презрением к журналистике и студенческой жизни. Поменять масло в машине, перехватить рублей сто у «новых друзей», загнать Юре передачу, навестить его отца – вот чем была забита моя голова.

Кататься в белых «Жигулях» оказалось не сильно прибыльным делом, но деньги у меня завелись. Однажды я даже возил свадьбу. Заработал на этом четыре бутылки водки и пьяный, но очень искренний поцелуй невесты. Водку обменял на мясо. Провернул «бартер». В том примечательном году такие акции практиковались повсеместно. Кушать было нечего, господа.

Юра явно пытался набить себе цену, пророча для себя три года лишения свободы – его выпустили через одиннадцать с половиной месяцев.

Бутырская тюрьма имеет много общего с Московским государственным университетом. Она тоже московская и тоже государственная. Неполного года отсидки Юре вполне хватило, чтобы пройти полный курс наук и сдать экзамены.

Мы встретились в тот же день. Друг выглядел утомленным. Перемещение из несвободы в свободу шокирует человека. Но Юра хорошо владел собой.

– Твоя тачка в порядке, – сказал я и протянул ему ключи от автомобиля.

Друг повертел их в руках. Глядя на меня, он не скрывал своего изумления. Его провожал в тюрьму унылый студент, поборник морали, правильный мальчик из хорошей семьи, а встретил – поджарый и твердый боец, во взгляде которого ясно читалась готовность вписаться в любое денежное дело, за исключением убийства детей и старух.

– Я слышал, ты женился? – весело спросил Юра. Я солидно кивнул.

– Держи. – Он протянул ключи мне. – Это мой свадебный подарок.

– Спасибо, Юра, – искренне сказал я, – но тебе сейчас машина нужнее.

Он не опустил руку, в которой держал ключи. Но и я не пошевелился. Я всегда считал, что получать дорогие подарки еще хуже, чем одалживать деньги.

Но Юра смог настоять на своем.

Вечером того же дня мы пили пиво и разговаривали на любимую тему двадцатидвухлетних дураков, а именно о планах на жизнь. Юра твердо решил делать уголовную карьеру, ибо эта дорога наверх – самая короткая. По крайней мере, сам он в это верил. Я не спешил разделить его точку зрения. Снова, как год назад, я колебался. Снова умел глядеть по сторонам, но не умел видеть, что происходит.

Граждане города Вавилона, а затем постепенно и всей страны, в девяносто первом году уже скорректировали свою мораль и нравственность. С большой помпой прошел по экранам американский эпос «Унесенные ветром». Издатели отпечатали и с успехом распродали одноименную книгу Маргариты Митчелл. Вся страна, от Белого моря до Черного, рыдала, наблюдая за приключениями несгибаемой девушки Скарлетт. С дрожью сердца публика внимала финальному монологу из первой части. Там девушка Скарлетт с развевающимися на фоне закатного неба волосами бросает в пространство выстраданную фразу: