Письма Амины - Юнас Бенгтсон

Вернувшись в квартиру, я усаживаюсь с сигареткой на балконе и листаю фотоальбом. Многих узнаю, тех, кто ходил в младший класс, девочек, которых я считал симпатичными. Дохожу до своего класса. На фотографии я говорю что-то парню, стоящему рядом ниже. На мне джинсы и темная кофта с капюшоном. Я выгляжу очень молодо, все выглядят очень молодо. Я думал, мы были старше. Теперь у них взрослая работа, они учатся в университетах, у некоторых, наверное, дети есть. Много воды утекло, но я не чувствую, что стал старше. Если бы я сейчас пошел в гимназию, все бы там стояли, смеялись, курили и говорили о несданных домашних заданиях, о выпивке и новых дисках. Сидели бы за столами, пытались списать задание, до того как начнется урок, или тискались втихаря. Я бы подошел, сказал: привет; и меня бы похлопали по плечу: где ты был? Просто приболел немного, ничего страшного. Все бы пошло по-прежнему. Я боялся бы переборщить с прогулами, боялся бы экзаменов. Сидел бы в классе, смотрел на девочек, рисовал рыбок в галстуках и шляпах, шептался бы с одноклассниками.

Дохожу до фотографии класса Амины. Двадцать с лишним человек стоят в три ряда, и слева с краю — учительница. Дэвид — второй справа вверху, у него длинные волосы, на нем футболка с группой Soundgarden, он украдкой делает неприличный жест, что, видно, ускользнуло от внимания фотографа. Амина сидит в первом ряду. Она тоже выглядит моложе, чем мне казалось, просто большая девочка. Как часто, лежа привязанным, когда все тело болело, я пытался воссоздать в памяти ее лицо. Я начинал с волос, пробовал представить себе, какого они точно цвета. Коричневатого, каштанового с рыжеватым отливом. Не один тон, а несколько, переливающиеся, не крашеные, длиною до плеч. Когда мне удавалось представить себе волосы, я начинал чувствовать аромат ее шампуня, который на самом деле мне довелось обонять всего несколько раз, и тогда это было не важно. Затем я двигался вниз. Лоб, кожа, оттенок которой, за недостатком лучшего определения, я называю миндальным. Не очень темная, но не такая, как у обычных датских девушек. Здоровый матовый оттенок, без блеска, какой бывает у многих девочек-подростков. Нос — ни большой, ни маленький. Намек на ямочку на подбородке. Уши, скромные золотые сережки-винтики, иногда — жемчужные. Полные губы, я помню их улыбающимися. И наконец — глаза. Доверчивые. И все же в них было что-то, не поддающееся определению, будто она что-то знала. Маленькая тайна, которую она в себе носила, в то же время не создавая между собой и другими иронической дистанции. Глаза — самое сложное. Живые глаза. Если бы я был художником, думаю, я никогда не смог бы передать их достаточно верно.

Я всегда был уверен, что чего-то не хватает. И проклинал себя за то, что мало смотрел на нее, когда ходил в школу. Что не удосужился потратить время на то, чтобы как следует изучить ее лицо, составить карту, чтобы ни в чем не сомневаться.

Я нахожу на фотографии Марию. Это не сложно: она сидит в первом ряду, смеется и держит табличку с надписью «3 в». Я помню ее со школы, потому что она всегда ходила с Аминой, иначе я бы ее забыл. Фотография черно-белая, но я помню, что Мария светло-русая. При желании можно назвать ее симпатичной, но она не была ни красивой, ни некрасивой. Она выигрышно смотрится на фотографии, потому что молода и смеется, у нее большая грудь, смело вырисовывающаяся двумя холмиками на вязаной кофте.

Я звоню по номеру под именем Марии, адрес — какая-то улица в Херлеве.

После двух гудков трубку снимает женщина, наверное ее мать; судя по голосу, ей где-то за пятьдесят.

— Это Дэвид, я учился с Марией в гимназии.

— Дэвид…

На другом конце линии пауза. Затем она спрашивает с изрядной долей скепсиса в голосе:

— Это который длинноволосый?

Я вежливо смеюсь. Ха-ха-ха, как продавец телефонов.

— Да, у меня были длинные волосы.