Пасхальный парад - Ричард Йейтс

— Да нет, ничего страшного.

Она избавилась от сигареты и снова села рядом, и на этот раз он без особых проблем сумел ее обнять. Целуя ее, он весь порозовел, и еще она заметила, что он не спешит нащупать ее грудь или бедро, как это делают все парни; ему хватало объятий и поцелуев, которые он сопровождал тихими постанываниями. В какой-то момент он оторвался от ее губ и спросил:

— Во сколько у тебя завтра первая пара?

— Не важно.

— Как это — не важно? Время позднее. Пожалуй, я пойду.

— Нет, останься. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты остался.

Только после этого он приступил к решительным действиям. Со стоном сорвал с себя пиджак и галстук и швырнул их на пол, потом торопливо помог ей расстегнуть платье. Она наскоро разобрала диван-кровать, и через пару минут они уже сплелись в клубок, тяжело дыша и вжимаясь друг в друга. Его теплый массивный торс, хотя и мягкий на ощупь, выдавал силу.

— О, — стонал он. — О Эмили, я люблю тебя.

— Не надо, не говори этих слов.

— Но почему, если это правда. Я люблю тебя. Он присосался сначала к одному ее соску, потом к другому, а в это время руки ласкали ее тело. Так продолжалось долго, после чего он сполз с нее и затих.

— Эмили?

— Да?

— Извини, но… я не могу. Со мной это иногда случается. Ступор.

— А…

— Ужасно неловко. Бывают такие… Ты меня ненавидишь?

— Ну что ты, Эндрю.

С глубоким выдохом, как будто из матраса выпустили воздух, он приподнял свое грузное тело и медленно спустил ноги на пол. Вид у него был такой подавленный, что она обвила его руками сзади.

— Как здорово, — сказал он. — Держи меня так. Это правда, что я тебя люблю. Ты прелесть. Ты милая, добрая, цветущая, и я тебя люблю. Просто сегодня у меня… не стоит.

— Ш-ш-ш. Все хорошо.

— Скажи мне правду. В твоей жизни такое уже бывало? Когда у мужчины не получалось?

— Конечно.

— Ты это говоришь, чтобы меня успокоить. С твоей стороны это очень мило. Эмили, послушай. Такое случается со мной редко, ты мне веришь?

— Разумеется.

— Обычно я в полном порядке. Господи, иногда я до того завожусь, что меня невозможно…

— Ш-ш-ш. Все нормально. Просто не самая удачная ночь. Ничего, будут другие.

— Обещаешь? Правда?

— Конечно.

— Вот и прекрасно. — С этими словами он развернулся и заключил ее в объятия.

Однако все их дальнейшие попытки на протяжении недели — ночные, дневные, утренние — не увенчались успехом. В памяти осталось ощущение борьбы, жаркой, потной, и простыни, пропахшие их телами.

Несколько раз она говорила, что это, наверно, ее вина, а он отвечал, что своими словами она только усугубляет ситуацию.

Однажды он был почти у цели: она уже почувствовала его в себе.

— Вот! — сказал он. — Господи, вот, вот… — Но уже в следующее мгновение он из нее выскользнул и, придавив ее всем телом, не то всхлипывая, не то тяжело дыша, запричитал: — Сорвалось… сорвалось…

Она погладила его по влажной шевелюре.

— Это была волшебная минута.

— Спасибо на добром слове, но что уж тут волшебного. Это было всего лишь начало.

— Вот именно, Эндрю. Начало положено, и в следующий раз мы добьемся большего.

— Господи. Вот и я так говорю. Каждый раз, возвращаясь от тебя в этот убогий, жестокий, визгливый мир, я говорю себе: «В следующий раз я добьюсь большего». А заканчивается одним и тем же. Всегда — одним и тем же.

— Ш-ш-ш. Давай просто поспим. А утром попробуем…

— Утром будет еще хуже, сама знаешь.

В разгар февральской оттепели он позвонил ей и объявил о том, что принял решение. Разговор был не телефонный, поэтому он предложил встретиться в Вест-Энде в четыре тридцать.

Она нашла его одного за стойкой бара, с кружкой пива, одна нога на подставке. Он повел ее в кабинет широкими шагами и, судя по всему, расслабленный. Она замечала это в нем не первый раз: встречая ее в баре или где-нибудь на углу, он двигался как атлет на отдыхе.

Он уселся к ней вплотную и, держа ее за руку в перерыве между первой и второй кружками, рассказал, что он решил обратиться к психоаналитику. Телефон он взял кое у кого «на факультете», уже договорился о первом визите и настроен посещать врача два-три раза в неделю, не важно. На это уйдут все его сбережения и часть зарплаты — возможно, ему даже придется одолжить деньги, — но иного пути нет.

— Это… это очень смелый шаг, Эндрю. Он стиснул ее ладонь.

— Не смелый шаг, но акт отчаяния. Наверно, надо было сделать это давно. А теперь, Эмили, самое трудное: мне кажется, пока я прохожу терапию, нам лучше не видеться. Как минимум год. После этого я тебя найду, но к тому времени у тебя наверняка появится кто-то другой. Мне остается только надеяться на то, что ты будешь свободна. Видишь ли, Эмили, я хочу на тебе жениться, и если…

— Ты хочешь на мне жениться? Но ведь ты даже не…

— Не надо. — Он закрыл глаза со страдальческой гримасой. — Я знаю, чего я не сделал.

— Я не это собиралась сказать. Ты даже не сделал мне предложение.

— Ты самая милая, добрая, цветущая девушка из всех, кого я знал. — Он обнял ее за плечи. — Не сделал, и это естественно в таких обстоятельствах. Но через год, как только я стану… сама знаешь… я вернусь и сделаю тебе такое предложение, о каком ты даже не мечтала. Ты меня понимаешь, Эмили?

— Да хотя… в общем, да, понимаю.

— Вот и чудесно. А теперь пойдем отсюда, пока я не расчувствовался.

Денек был хороший. Молодые парочки высыпали на бульвар, чтобы насладиться обманчивой весной. Он быстро повел ее к цветочному магазину на углу.

— Сейчас я посажу тебя в такси и отправлю домой, — сказал он, — но сначала я куплю тебе цветы.

— Но это глупо. Я не хочу.

— Хочешь. Жди здесь. — Он вышел из магазина с десятком желтых роз и всучил ей букет. — Вот. Поставь их в воду, чтобы помнить обо мне, по крайней мере пока они не завянут. Эмили, ты будешь по мне скучать?

— Конечно.

— Считай, что я отправился на фронт, как лучшие из тех, кого ты знала. Ну, всё. Без долгих прощаний.

Он поцеловал ее в щеку, вышел на улицу совсем не вяжущейся с его обликом походочкой атлета, поймал такси и открыл перед ней дверь. В его слегка рассеянных глазах сквозила улыбка.

Когда машина, в которой тут же распространился тяжелый запах роз, тронулась с места, она обернулась в надежде, что ей машут вслед, но увидела только удаляющуюся спину.

Если не считать желания заплакать, Эмили, пожалуй, не смогла бы сказать, что же она сейчас испытывает. И только поразмышляв над этим всю дорогу, уже поднимаясь к себе по лестнице, вдруг поняла, что испытывает чувство огромного облегчения.