Гадальщик на камешках - Мирча Элиаде

— Да, Господи, прости ее, грешную…

— Мадам Эльза Гаврилеску.

— Ах, и с ней тоже что-то случилось, — прервал его корчмарь, — а что до сего дня никто толком не знает. Полиция искала ее мужа несколько месяцев, но так и не нашла, ни живого, ни мертвого… Точно сквозь землю провалился… Бедная мадам Эльза ждала его, ждала, а потом уехала к своим в Германию. Вещи распродала и уехала. Добра у них не больно много было, жили бедно. Я и сам раздумывал, не купить ли рояль.

— Значит, она уехала в Германию, — произнес Гаврилеску мечтательно. — И давно?

— Давно. Давно. Через несколько месяцев после того, как исчез Гаврилеску. Осенью будет двенадцать лет. Даже в газетах писали…

— Интересно, — прошептал Гаврилеску и принялся обмахиваться шляпой. — А если я вам скажу… и дам честное слово, что это чистая правда: сегодня утром я разговаривал с ней. Более того: мы вместе пообедали. Моту сообщить вам даже, что ели.

— Должно быть, вернулась, — озадаченно произнес корчмарь.

— Нет, не вернулась. Она и не уезжала. Тут кроется какое-то недоразумение. Сейчас я немного устал, но завтра утром я во всем разберусь…

И, слегка поклонившись, он вышел.

Он шел медленно, держа в одной руке шляпу, в другой — платок и подолгу отдыхал на каждой скамейке. Ночь была свежая, безлунная, на улицу изливалась прохлада садов. Его догнала пролетка.

— Вам куда, барин? — спросил извозчик.

— К цыганкам, — ответил Гаврилеску.

— Тогда садитесь, за две двадцатки довезу, — предложил извозчик и остановил пролетку.

— К сожалению, у меня маловато денег. Осталось сто леев да еще какая-то мелочь. А сотню стоит вход к цыганкам.

— Побольше, — произнес извозчик и рассмеялся. — Сотни-то вам не хватит.

— Я сегодня после обеда сотню платил… Спокойной ночи, — прибавил Гаврилеску и пошел прочь.

Но извозчик поехал следом.

— Это пахнет душистый табак. — Извозчик глубоко вздохнул. — В саду господина генерала. Я потому и люблю ездить здесь ночью. Есть

клиенты, нет ли, я все равно ночью здесь проезжаю. Страсть как люблю цветы.

— У тебя артистическая натура, — улыбаясь, сказал Гаврилеску.

И, приветственно подняв руку, присел отдохнуть, но извозчик, круто осадив лошадь, подъехал к скамейке. Вынул табакерку и принялся скручивать цигарку.

— Люблю цветы, — повторил он. — Лошадей в цветах. Б молодости я ездил на похоронных дрогах. Вот красота! Шесть коней в черных с золотом попонах и цветы, цветы, пропасть цветов! Эх, прошла молодость, все прошло. Стал я стар и теперь вот — всего лишь ночной извозчик, да и лошадь у меня теперь одна.

Он зажег цигарку и неспешно затянулся.

— Так, стало быть, к цыганкам, — начал он снова, помолчав.

— Да, у меня к ним одно дело, — поспешил оправдаться Гаврилеску. ~ Я был там сегодня после обеда, и вышли всякие недоразумения.

— Ах, цыганки… — вздохнул извозчик. — Если бы не цыганки, — прибавил он, понизив голос. — Если бы не цыганки…

— Да, — сказал Гаврилеску, — все говорят. То есть я хотел сказать — в трамвае. Все говорят о цыганках, когда трамвай проезжает мимо их сада.

Он встал со скамейки и пошел дальше; пролетка ехала рядом.

— Повернем сюда, — сказал извозчик, указывая кнутом на переулок, ~ так короче… Проедем мимо церкви. Там душистый табак расцвел. Правда, не такой, как у генерала, но увидите, вы не пожалеете…

— У тебя артистическая натура, — мечтательно сказал Гаврилеску.

Возле церкви они остановились, чтобы насладиться запахом цветов.

— Будто тут еще что-то, не один табак, — сказал Гаврилеску.

— Ах, каких здесь только цветов нет! Если сегодня были похороны, цветов много осталось. И теперь, к утру, все они опять запахнут… Я, когда на дрогах работал, частенько сюда приезжал. То-то была красота!..

Извозчик присвистнул лошади и пошел вслед за Гаврилеску.

— Теперь уж немного осталось, — продолжал он. — Вы чего не садитесь?

— Мне очень жаль, но у меня нет денег.

— Дадите мелочь. Садитесь…

Немного поколебавшись, Гаврилеску не без труда забрался в пролетку. Но едва пролетка тронулась, как голова его упала на подушку и он уснул.

— Да, красота была, — снова заговорил извозчик. — Церковь богатая, народ все чистый… Молодость…

Он обернулся и, увидев, что клиент спит, стал потихоньку насвистывать, лошадь пошла живее.

— Приехали! — крикнул он наконец, спрыгивая с козел. — Однако ворота закрыты…

Гаврилеску взял свою шляпу, поправил галстук и, соскочив с пролетки, принялся искать кошелек с мелочью.

— Не ищите, — сказал извозчик. — Отдадите в следующий раз. Я все равно здесь стоять буду, — прибавил он. — В этот час если какой клиент попадется, то только здесь.

Помахав извозчику шляпой, Гаврилеску подошел к воротам, отыскал звонок и позвонил. Ворота тут же отворились, и, войдя в них, Гаврилеску направился к зарослям, за которыми прятался домик. В окошке мерцал огонек. Гаврилеску робко постучал, но никто не откликнулся, тогда он толкнул дверь и вошел. Старуха спала, положив голову на столик.

— Это я, Гаврилеску, — сказал он, тронув старуху за плечо. — Из-за вас у меня куча сложностей, — прибавил он, видя, что старуха смотрит на него в недоумении.

— Уже поздно, — сказала старуха, протирая глаза. — Все разошлись.

Но, разглядев его, узнала:

— Ах, это ты, музыкант. Немка еще не ушла. Она никогда не спит…

Сердце у Гаврилеску забилось, он задрожал.

— Немка? — повторил он.

— Сто леев, — сказала старуха. Гаврилеску полез за бумажником, но руки его дрожали все сильнее, и, отыскав бумажник среди платков, он уронил его на ковер, пробормотал 'простите' и с трудом наклонился.

— Немного устал. Ужасный был день…

Старуха взяла купюру, встала со стульчика, подошла к двери и с порога указала на большой дом.

— Смотри не заблудись, — сказала она. — Иди прямо по коридору и считай двери. Когда дойдешь до седьмой, постучи трижды и скажи: 'Это я, меня послала старуха'.

Потом, пытаясь скрыть зевок, похлопала по рту ладонью и затворила за собой дверь. Медленно, затаив дыхание шел Гаврилеску к зданию, поблескивавшему под звездами. Поднялся по мраморным ступеням, открыл дверь и на секунду застыл в нерешительности. Перед ним был плохо освещенный коридор, и он вновь почувствовал, как отчаянно заколотилось сердце. Он шел, вслух считая двери. И вдруг, поняв, что произносит: 'Тринадцать, четырнадцать… — в замешательстве остановился. 'Гаврилеску, — прошептал он, — держись, ты опять перепутал. Не тринадцать, не четырнадцать, а семь. Старуха сказала: отсчитай до седьмой двери'…