Ритуалы плавания - Уильям Голдинг

Такая вот отвлекающая мысль пришла мне на ум, позволив увидеть кое-что еще. Размер, масштаб всего действа был не тот. Сия леди относилась к разряду театральных habituйe,[11]если не к самим актеркам. И это был для нее не совсем обычный выход на публику — сейчас она описывала, какой ужас ее охватил при давешнем шторме, — выход, так сказать, на мистера Саммерса, сидящего с нею рядом, Олдмедоу и мистера Боулса по другую сторону стола и, коли угодно, всех-всех, кто только мог ее слышать. Мы все должны были соответствовать. Но прежде чем начать ей подыгрывать, нужно было, скажем так, войти в роль, и, должен сознаться, я уже прокручивал мысль, что она, пожалуй, до известной степени развеет скуку долгого путешествия, когда восклицания, исходившие от мистера Преттимена, зазвучали сильнее, а крики, даже громы, извергаемые мистером Брокльбанком, оглушительнее — и к ней вернулось серьезное настроение. Она привыкла стучать по деревянному. Я признался, что чувствую себя веселее, если черная кошка перебегает мне дорогу. Ее счастливым числом было двадцать пять. Я сказал, что двадцать пятый день рождения окажется для нее самым счастливым — явная чепуха, которая прошла незамеченной благодаря мистеру Боулсу (он состоит в каких-то отношениях с законом, служа ему в очень малой должности, зануда из зануд), который стал объяснять, что обычай стучать по деревянному идет от католического поклонения распятию и целования креста. Я поддержал беседу, вставив, что моя нянька боялась скрещения ножей — это к ссоре — и ужасалась, когда хлеб клали верхом вниз — предвестие несчастья на море. Услышав это, Зенобия вскрикнула и повернулась к Саммерсу, ища у него защиты. Лейтенант заверил ее, что бояться нечего: на данный момент французы здорово побиты; но даже упоминания французов было достаточно, чтобы наша дама ужасно разволновалась, и мы получили еще одно описание того, как она часами трясется в темноте своей каюты. Ведь мы плывем одни. Одинокий корабль. «Корабль наш, — сказала она с дрожью в голосе, –

Один, один,

Совсем один,

Один среди зыбей[12]».

Такого набитого битком вместилища, как это кишащее людьми судно, кроме разве долговой тюрьмы и блокшива, пожалуй, нигде не сыщешь. Да, ей приходилось встречаться с мистером Кольриджем. Мистер Брокльбанк — папочка — написал его портрет, и велись переговоры насчет рисунков к томику стихов, но из этого ничего не вышло.

Тут мистер Брокльбанк, который, надо полагать, не остался равнодушным к декламации дочери, загудел что-то ритмическое. Еще несколько строф из «Старого моряка». Сдается, он хорошо знал эту поэму, коль скоро намеревался ее иллюстрировать. Минутой позже он снова сцепился с философом. И внезапно весь салон затих, прислушиваясь к ним.

— Нет, сэр. Ни за что, — гудел художник. — Ни при каких обстоятельствах.

— Тогда воздержитесь есть курятину, сэр, да и любую иную птицу.

— Вот уж нет, сэр!

— Воздержитесь есть и этот кусок говядины, что на вашей тарелке. На Востоке живет десять миллионов браминов, которые перережут вам за это глотку!

— На этом судне нет ни одного брамина.

— Порядочность…

— Раз и навсегда, сэр. Я не стану стрелять по альбатросу. Я — человек мирный, и даже вас застрелить не доставит мне удовольствия.

— А у вас есть ружье, сэр? Потому что я застрелю альбатроса, и пусть матросы убедятся, что за сим не последует…

— У меня есть ружье, сэр, хотя я из него никогда не стрелял. Вы, конечно, прекрасный стрелок?

— В жизни не сделал ни одного выстрела.

— В таком случае, сэр, извольте. У меня есть оружие. И я дам вам им воспользоваться.

— Вы, сэр?

— Я, сэр.

Мистер Преттимен вскочил, представ передо мной весь — с ног до головы. Глаза у него светились каким-то ледяным блеском.

— Благодарю вас, сэр, не премину, сэр, дабы вы убедились, сэр! И пусть матросы убедятся, сэр…

Он перешагнул через скамью, на которой все это время сидел, и, что называется, пулей вылетел из салона. Раздался сдержанный смех, и разговоры за столом возобновились — правда, в более низком регистре. Мисс Зенобия повернулась ко мне:

— Папочка уверен, что в Антиподии нам обеспечат защиту.

— В его намерения, конечно же, не входит отправиться к туземцам!

— Он лелеет мысль приобщить их к искусству портрета. Папочка считает, это внесет чувство внутреннего умиротворения в их среду, от которого, полагает он, только шаг до цивилизации. Правда, черное лицо для портретиста представляет некоторые трудности.

— Он, право, задумал опасное дело! Да и губернатор не даст разрешения.

— Но мистер Брокльбанк, папочка, уверен, он убедит губернатора поручить ему эту работу.

— Бог мой! Я не губернатор, но… дорогая леди, подумайте, чем все это грозит!

— Если священники могут…

— Кстати, где же он?

Деверель тронул меня за рукав:

— Пастор не выходит из каюты. Сдается мне, нам не часто придется его видеть, и спасибо за это Всевышнему и нашему капитану. Я по нему вовсе не тоскую. Вы тоже, полагаю.

Минуту назад я совсем не помнил о Девереле. Зато теперь попытался втянуть его в разговор, но он встал и с подчеркнутой многозначительностью произнес:

— Я заступаю на вахту. Ну а вы и мисс Брокльбанк, не сомневаюсь, сумеете развлечь друг друга.

Поклонившись даме, он удалился. Я повернулся к Зенобии. Она, как я обнаружил, была погружена в задумчивость. Нет, я не имею в виду, что ею овладела грусть — отнюдь нет! Но помимо искусственного оживления на ее лице появилось выражение, которое, признаюсь, было мне незнакомо. Эдакая — помните, Вы советовали мне читать лица? — эдакая неподвижность глазных яблок и век, словно, пока внешне она прибегала к обычным женским хитростям и лукавствам, за ними таилось совсем иное и настороженное существо! Неужели слова Девереля — «сумеете развлечь друг друга» — произвели эту перемену? Что она обдумывала… что обдумывает? Уж не замышляет ли affaire, как она назвала бы это, pour passer le temps?[13]