Крио - Марина Москвина

Греза об автомобиле родилась у Ботика в Европе. Ах, какие на экране синематографа проносились «Паккарды» с откидным верхом, в одних сидели полицейские, в других гангстеры, между ними велась ожесточенная перестрелка. И он загорелся стать обладателем автомобиля, именно американского.

«Паккард» был ему не по карману, «кадиллак», «линкольн», «крайслер» – и думать нечего, а вот одна из первых моделей «форда» – это как раз то, что надо, решил Боря. Машины в Москве вообще были редкостью, тем более заграничные, по улицам время от времени проезжали только наши «эмки». Настоящий американский «Форд» выглядел не то что свидетельством благополучия и процветания, но – символом роскошной жизни.

Когда мы садились в машину, говорил Гера, нас окружала толпа народа, стоило притормозить – все заглядывали в окна: кто это там сидит? Издалека завидев нас, люди обмирали, вытаращив глаза, и если ты хочешь знать, о ком поется в песне «На Дерибасовской открылася пивная», где – он шил костюмы элегантней, чем у лорда, и возвращался на машине марки Форда… – так это про нашего Ботика. Забраться в «Форд» и покатить на дачу в Малаховку – о, это предел мечтаний!

Воображение рисует роскошный музейный экземпляр: высокая посадка, вытянутый капот в форме пятигранной призмы с плоским верхом, жалюзи на боковинах капота – есть или нет в этом доля истины, при любом раскладе, ни у кого в Москве тогда не было таких машин, разве что в Гараже Особого Назначения.

К весне Ботик с семьей перебрались на Каляевскую, в дом Внешторга, поразивший их своим торжественным убранством. На выступах последних этажей угрожающе нависали над Москвой гигантские изваяния рабочих и колхозниц, прохожие с опаской поглядывали наверх, пока этих колоссов не демонтировали, удовольствовавшись узорами из шахтеров, гармонистов, монтажников, красноармейцев и девушек с веслами.

Садовая тогда была вдвое у€же, хотя сады уже срубили. По Оружейному переулку грохотали трамваи, со скрежетом разворачиваясь у них под окнами. На углу Каляевской и Садовой из молочного магазина, облицованного сахарным мрамором снаружи и внутри, Ангелина приносила молоко для своей milch-шнетцле^[33].

В августе Боря по делам Амторга опять уехал в Штаты уже через Шербург, а не Бремен. Мальчики остались в Москве с Ангелиной и в сентябре пошли в школу. Отдельная трехкомнатная квартира, обставленная типовой мебелью: комод пузатый с массивными ручками, с тяжелыми крепкими ящиками, диван, стол, буфет, похожий на гостиницу «Москва», портрет Ленина в золоченой гипсовой рамке и самаркандский ковер, все это богатство им не принадлежало.

Кто-то убывал в командировку, и на это место въезжали другие сотрудники министерства, вернувшиеся из-за границы. Они празднично вселялись и бесшумно выезжали, а то вдруг исчезали. Ночью, скорее под утро, в замерший двор на Каляевской подкатывала машина, и, кто не спал – провожали взглядом из темных окон высокие фигуры, которые скрывались в одном из подъездов.

Если «воронок» появлялся днем или вечером, говорил Гера, мы, дети, выбегали смотреть – кого повели на этот раз.

– Stehen Sie hier nicht so herum und sehen sich das Unglück anderer an!^[34] – сердилась Ангелина, откуда-то она уже знала, что это не вина, а беда. – Bleibt zu Hause und macht eure Hausaufgaben, сидите дома, делайте уроки!

– Мы сделали, – они отвечали, пользуясь тем, что она не может проверить.

Оба хорошо учились, и с этим не было проблем.

– Тогда я буду учить вас штопать, – решила Ангелина.

Она давала Герману с Валечкой пару дырявых носков, и братья склоняли над ними остриженные головы. Гера и сейчас отлично штопает. Он штопает на лампочке. Берет лампочку в руку, и она загорается от его руки. Не ярко, но достаточно, чтобы видно было, что штопаешь. Так он штопает, штопает, устает, лампочка гаснет, а он уже всё как раз заштопал.