Не время для человечности - Павел Бондарь

– Глупый вопрос. Я испытываю то, что ты испытываешь к ней, к каждому из вас. Постоянно.

– Тогда скажи, каково, когда многие не принимают твою любовь, не верят ни в нее, ни в тебя самого, некоторые – ненавидят тебя, презирают, насмехаются или не испытывают вообще ничего, кроме равнодушия?

– Да, боль я тоже чувствую. Но не спрашивай, как я с ней справляюсь. Ты ведь не надеешься понять меня?

– Нет. Я… я не хочу спорить. Вообще очень странно с тобой говорить, ты ведь и так все знаешь. Довольно нелепо пока получается, да? Как ты можешь помочь, не изменяя что-то, чего я изменить не могу?

– Ты можешь выговориться, а я буду направлять тебя к тому, что ты должен сказать, чтобы осознать себя и свою жизнь. Воспринимай это просто как прием у психотерапевта, раз уж ты так и не захотел на самом деле обратиться за профессиональной помощью.

– Да, не захотел. Я боюсь открываться кому-то – даже незнакомым, мимолетным людям. Что-то откровенное я могу сказать или в форме шутки, или как бы не о себе, или только тому, кому полностью доверяю. Но нужно ли так делать? Ты можешь сказать, интересно ли…

– Давай я пока не буду отвечать на вопросы. Вернемся к тому, что тебе нужно – тебе нужна помощь. Скажи, зачем ты пишешь?

– Ты ведь знаешь.

– Скажи не мне, а себе.

– Я хочу двух вещей. Стать счастливее и сделать мир лучше. Ради первого я пишу о себе, своих мыслях и чувствах, разливаясь в откровениях и рассуждениях. Ради второго я пишу – точнее, хочу писать – обо всем остальном, надеясь, что когда-нибудь это прочтут люди, прочтут и поймут, что они делают что-то не так, и нужно многое изменить в себе, мире вокруг себя и своем отношении к нему. Но я зациклен на себе и своих переживаниях, поэтому первое преобладает над вторым.

– Это все? У тебя нет никакой третьей цели, кроме составления зашифрованных антологий из символических образов и разбасывания избитыми моральными наставлениями?

– Я… думаю, нет. Но поправь меня, если я себя обманываю.

– Ты просто не всегда это осознаешь, но помимо прочего ты пытаешься быть творцом – создать своего рода идеальный мир, где все будет так, как ты хочешь, мир, построенный по образам и желаниям в твоей голове, мир целиком из себя. Ты отвергаешь то, что создал я, и хочешь заменить это – хотя бы для себя – на нечто, как ты думаешь, прекрасное и счастливое.

– Да. Да, действительно, эта мысль тоже часто мелькает. Прости меня, я, видимо, грешен, если не могу принять твой мир и нахожу его невозможно тяжелым и неправильным, но кто я такой, чтобы указывать тебе, что стоит изменить, поэтому…

– А еще ты хочешь не просто создать его, ты хочешь сбежать туда, полностью переместить сознание в свою утопию. Ты уверен, что это возможно?

– Мне кажется, все возможно, что можно представить. Это ведь у нас в голове – уверенность, что вокруг все устроено определенным образом, это зависит от нашего восприятия реальности. Если убедить себя, что эта реальность иллюзорна, и нужно проснуться в другую, “истинную” реальность, то для нашего мозга это и произойдет. Конечно, нужно очень постараться.

– А как же тело?

– Тело впадет в кому, я так понимаю.

– А как же люди здесь, которых ты не заберешь в свою голову, люди, которым ты дорог, и которые дороги тебе?

– Все, кто мне дорог, будут там, в моем мире, при том будут куда более счастливы, чем тут. Для меня они будут настоящими. А здесь… Честно говоря, до меня есть дело буквально считанным людям, и они, мне кажется, смогут смириться с тем, что произошло вот такое. Я ведь буду жив, у них будет надежда и так далее. По крайней мере, они не станут обвинять меня, как в случае с самоубийством.

– То есть, ты уже отчаялся, сдался? Единственный выход – умереть или сбежать в мир фантазий?

– Наверное, да. Внешне я еще надеюсь на что-то, что-то машинально продолжаю делать, но это уже действия и жизнь не человека, а оболочки. Человек внутри этого тела понимает, что все потеряно, и нет особого смысла стремиться к чему-то. Возможно, поэтому я всегда такой уставший и апатичный – ведь подсознательно я не хочу ничего, кроме как лечь и уснуть, но внешние обстоятельства вынуждают что-то постоянно делать, суетиться, размываться в делах и обязанностях, но все это вымученно и неискренне, и получается довольно хреново – ведь настоящей мотивации нет.

– Есть еще одна причина, по которой ты пишешь.

– Какая же?

– Ты хочешь сотворить что-то монументальное, воздвигнуть обелиск, памятник своему сознанию, сваять его из всего, что ты думал, говорил и чувствовал, из всего, что с тобой происходило, из всего, что сделало тебя тем, кто ты есть, из всего, что ты видел вокруг. Зачем? Чтобы осознать себя и понять, что делать дальше. Это правильно, и с этим я хочу помочь. А еще – чтобы оправдать те возможные действия, которых ты еще не совершил, и чтобы другие поняли, что это якобы не твоя вина, а стечение обстоятельств. А вот это уже плохо.

– Почему? Ведь так и есть – это стечение обстоятельств, я хочу оправдаться и оставить свою совесть чистой.

– Все вокруг – стечение обстоятельств, но вы – не их заложники, вам дана свобода воли. Ты волен выбирать, что делать в той ситуации, в которой оказался.

– Я волен лишь выбирать, как принимать ее, ведь действия почти в любой ситуации строго регламентированы общественной моралью.

– Возьмем для примера того мальчика в яме, которого ты закрыл от стрел. Никакое общество не вынуждало тебя сделать это, это был твой личный выбор, о котором не узнал бы никто. Так зачем?

– Тут все слишком просто. Мне показалось, что этот мальчик – я, и спасая его, я спасаю себя в прошлом – от всего плохого, что привело меня в то место и время.

– Но даже если это так, вы – две отдельные сущности, и ты не смог бы прожить вместе с ним другую жизнь. Его путь просто свернул бы в сторону, а твой – прервался. Ведь ты считаешь, что все у тебя в голове, не так ли? Что ты жив именно там – у себя в сознании, там, где ты осознаешь себя как личность, идентифицируешь свою душу с телом. И, умирая телом, ты умираешь душой. Ты веришь в это, но это не вяжется с некоторыми твоими поступками.

– Да, конечно. Я ведь не цельный монолит, я верю сразу в очень многое, иначе бы мы с тобой не говорили, ведь так? Значит, во мне есть место и кому-то, кто надеется после смерти вернуться сюда и прожить все иначе.

– Но ты не знаешь точно, будешь ли это все еще ты, или уже кто-то другой. И очень хочешь узнать, удостовериться, что у тебя есть пространство для маневра, что если ты упадешь, то приземлишься на мягкое.

– Я вообще много чего хочу узнать точно. Но что-то мне подсказывает, что ты не ответишь ни на один из этих вопросов.

– Кто знает. Сначала тебе придется рассказать все абсолютно искренне. Возможно, после этого тебе не понадобится задавать мне вопросы.

Я закусил губу и задумался на пару минут. Мой собеседник с довольным видом пил кофе и поглядывал в небольшую книжку в мягком переплете, что лежала на столике рядом с его креслом. Это мне кое о чем напомнило, и, нащупав в кармане увесистый зеленый конверт, я протянул его хозяину этого места. Тот странно взглянул сперва на меня, затем на конверт, но лишь коротко кивнул и принял его, положив на столик рядом с книжкой. Я же вернулся к смутным сомнениям, причины которых пока не мог объяснить.