Мертвый жених - Георгий Иванович Чулков

Развеселился тогда мой Евгений:

— Черти, вы думаете? — смеется. — В первый раз такую штуку слышу. Шутник вы, однако, господин.

— Не шутник, а внимательный человек. Кто от суеты рассеян, тот этого не видит, а стоит приглядеться хорошенько, так и увидишь этакие рожи с рогами, из-за администраторских спин торчащие.

— Аллегория, — говорит, — забавная, признаюсь.

А я ему:

— Аллегорий не люблю. Аллегория всегда отвлеченность. А я, сударь, реалист.

— Еще бы не реалист, — смеется, — коли даже чертей с рогами заметили!

А я, знаете ли, обратив внимание на его легкомысленное юношеское высокомерие, рассердился и в азарт вошел.

— Да, молодой человек, почитаю себя реалистом, потому что допускаю идейно и постигаю непосредственно внутренним опытом своим вещи незримые и неосязаемые, а все преходящее иллюзия, и в лучшем случае одна грань, один, так сказать, разрез истинного бытия. Поняли?

Нахмурился «товарищ Евгений».

— Значит, шиворот-навыворот?

— Да уж как хотите там выражайтесь, а единое несомненно: видимый мир нереален. Попробуйте-ка поисследовать все нас окружающее, — и окажется, в конце концов, что ничего нет, кроме сил и движения. Какая же это реальность? А с другой стороны, изнутри на тот же мир посмотрите, и станет вам ясно, что время и пространство свойства субъективного сознания нашего. Отнимите у мира пространство и время, что тогда получится? Петербург в Лондоне окажется, эпоха Александра Македонского со временем Наполеона совместится. Фантасмагория, молодой человек. Из этого следует, что настоящее-то, реальное где-то не во времена и не в пространстве.

— Да ведь ваши черти рогаты и хвостаты. Значит, и они в пространстве обретаются.

— Неосновательно, — говорю, — возражаете вы мне, молодой человек. Когда я про чертей говорю, употребляя столь образные выражения, не очевидно ли, что я перевожу, так сказать, на язык наш человеческий — и, конечно, грубый язык — переживания совсем иного, более тонкого порядка. Черти с хвостами, молодой человек, это символы, — понятно ли вам?

— Э! Да вы, я вижу, философ, — говорит.

Потом, знаете ли, помолчал и вдруг с какою-то даже злобою говорит мне, а сам в глаза мне не смотрит:

— Вы, должно быть, господин, и в привидения верите? Вы, может быт, и видали когда мертвецов-то этих?

Я молчу, потому что вижу, что расстроился мой гость совсем. Смотрю я, ходит он по комнате, размахивает руками и уже не замечает меня, и как будто сам с собою разговаривает:

— Вот всякие такие мысли и отвлекают народ от его насущных задач. Поп в церкви об адских муках и обо всем прочем проповедует; в школе зубрить заставляют стишки Лермонтова о демоне; господа интеллигенты сладкие слова о нравственном долге твердят, не стыдясь; немудрено, что в голове рабочего человека туман непроницаемый.

Я, было, хотел в речь его словечко вставить.

— Позвольте, — говорю, — разъяснить вам нечто. Разнородные вы идеи в одну кучу смешали…

Но он и слушать не хочет, и на меня никакого внимания не обращает, еще быстрее по комнате зашагал. Вдруг как-то неожиданно обернулся ко мне и говорит:

— Послушайте, вы сказали, у вас водка есть… давайте водку пить.

Мне это, по правде сказать, не очень понравилось, но из вежливости я, конечно, говорю:

— С удовольствием рюмки две-три с вами выпью.

Я пошел за графинчиком. Надо вам сказать, что весь этот случай в мае месяце произошел. А вы знаете, какие в Петербурге у нас ночи майские — белые, как невеста в подвенечных нарядах. Вернулся я с графинчиком. Сели мы за стол. Совсем светло. А все-таки не день, что-то, пожалуй, даже неестественное.

Посмотрел я на моего гостя, а у него лицо бледное- бледное и странное какое-то. Почудилось мне, что совсем оно прозрачно, и померещилось мне тогда, что я череп вижу и пустые впадины глаз. Так две-три секунды как сон какой мне снился. Потом прошло наваждение. И опять передо мною «товарищ Евгений» сидит и водку пьет. После третьей рюмки спрашивает он меня:

— Почему вы думаете, что скверный порядок черти поддерживают?

Я ему говорю, так и так, мол, всякая темная сила свободы не любит, потому что Бог — свобода и любовь. Потом еще говорю ему: и потому черти скверный порядок с удовольствием поддерживают, что в их интересах человека от человека отделить: ежели Бог — любовь, так и от всякой вообще любви чертям тошно. Когда такой порядок заведен, что каждому человеку свое стойло отведено, а вместе и сообща ничего делать не позволено, это все на руку сатане. Отсюда и название такое пошло — черная сотня. В самом деле, она черная, потому что ихним делом черт черный правят.

Улыбнулся товарищ Евгений.

— Как же, по-вашему, с чертями бороться надо?

— Открыто, — говорю, — бороться надо, без всяких хитростей, как христиане первых веков за правду боролись.

— А за это вешают теперь иных, — говорит он мне сурово, а у самого, смотрю, руки дрожат.

Я ему тогда прямо сказал:

— Ежели кто за Бога стоял, за любовь, значит, и за свободу истинную, и убили его — царство ему небесное и венец мученический.

Тогда он мне:

— Ну, а если кто в Бога не верит, а все-таки повесят его за правду, что же тому будет, по-вашему?

— А это, говорю, даже понять невозможно. Где Бог, там и правда. А если человек, чистый сердцем, от Бога отрекается, значит, просто глупый он. Такому, я думаю, Господь наш Иисус Христос по неразумию его грех его отпустит. Только, пожалуй, кто от Бога отрекается, тому и за правду трудно стоять…

Вижу я, что гость мой седьмую рюмку себе наливает. Я его за рукав дернул.

— Не довольно ли? Вы хоть бы закусывали, что ли… Вот вам горчица к ветчине. Это не французская. Мария Григорьевна сама приготовила. Марии Григорьевны сейчас дома нет. Она у свояченицы гостит.

— Хорошая горчица, — смеется, — и ветчина хорошая. За ваше здоровье.

Делать нечего, пришлось и мне выпить.

Пьем мы с ним, а мне страшно. Чувствую я, что обреченный он человек. Захмелел он совсем и рюмку подымает:

— Долой буржуазию! Да здравствует пролетариат!

Я смеюсь, не пью. А он хмурится, спрашивает, почему не пью. Я его успокоил кое-как. Не пью, мол, потому, что вредно для здоровья, а положению тяжелому пролетариата очень сочувствую и эксплуатации не одобряю вовсе. Поверил и даже по плечу меня потрепал.

— Ладно, — говорит, — я и один выпью.

Ну, конечно, как хмельной человек, целоваться полез и «ты» мне стал говорить.

— Понравился ты мне, чудак, — говорит, — только я твоих чертей по-своему понимаю, не