Запах денег - Артур Кангин

— Издали… И что, живут там люди?

— Живут. И неплохо.

— Хуже нас!

— Почему же хуже?

— Чудак! — покраснела от изумления Глаша. — У нас вольница! А у вас что? Каторга!

— Это правда, — пригорюнился Семен, вспомнив гибельные мысли в Московской квартире.

— Ну, что? В коечку? — Глаша озорно потерла ладошки.

— Как это? — оторопел Семен.

— Миловаться будем.

— Прям так? Сразу?

— Чего тянуть-то?

— Ты, что же, Гликерья, всем себя предлагаешь?

— Само собой.

— Развратница?

— Ай, сразу видно, человек из каторги!

— Объясни.

— Обобществленные у нас женщины. Вот что!

— Понял! — обрадовался Семен и погладил полное, изумительно аппетитное колено Глаши.

2.

На следующий день Семен пошел вместе с Глашей на митинг.

Всех на еженедельную сходку собирал сам батька Махно.

Несколько сотен сельчан столпилось у единственного каменного особняка, с черным флагом у входа.

Батька не появлялся. Напряженье росло.

Ходили слухи, мол, батька должен сказать что-то важное.

И он появился.

Маленький, сухопарый, с порывистыми движениями.

За черными очками не разглядеть глаз.

— Анархия — мать порядка! — фальцетом крикнул батька, и сход бурно зааплодировал.

Махно тряхнул волосами, выхватил из кобуры маузер и пальнул в небо.

— Ты наш батька! Уррра! — заголосили из толпы.

Нестор сорвал очки, сверкнул черными очами.

— Я дал вам волю! — прокричал он.

— Одень очки! — стали просить из схода. — Не пугай взглядом!

Батька одел очки и, чуть снизив тон, сказал:

— Сегодня я каждому дам по десять золотых.

— Виват, батьке, виват! — зарычала толпа.

— Это из тех деньжат, которые батька экспроприировал в мариупольском банке, — пояснила происходящее Гликерья.

Батька повернулся и зорко взглянул на Семена Глушко:

— Кто такой?

Семен похолодел:

— Странник я. Из Москвы.

— Свободу любишь?

— Очень!

— Целуй!

Батька протянул к губам Семена маленькую и крепкую кисть.

Не отдавая себе отчета, Сеня приложился к руке.

Нестор Иванович чуть улыбнулся:

— Зайди ко мне, странник. Разговор есть.

3.

В горнице вожака села Гуляй-Поле, чистой, слегка протопленной березовыми дровами, Семен почувствовал себя на удивление вольготно.

— Жрать давай! — крикнул Махно в направлении кухни, и сразу же из нее выбежала рыжая баба, как две капли воды, схожая с Глашей. Женщина несла деревянный подносик с дымящимся борщом и мутную бутыль горилки.

— Мне алкоголь не очень, — робко возразил Семен. — В Москве я увлекался.

— С батькой стакан за честь выпить, — возразил Нестор Иванович и смахнул мордастого кота с табуретки. — Садись!

Семен похлебал борща, выпил стопарик и отмяк. Волосатый батька, пусть и в черных очках слепца, показался ему симпатичным.

— Любо у вас! — подцепив розовое сальцо на вилку, подытожил чувства Семен.

— А любо — с нами живи! — батька стукнул по столу кулаком. — Нечего по белу свету кататься перекати-полем!

Батька сдернул черные очки. Глаза его сверкнули. Но теперь в них Семен прочел что-то жалкое и виноватое.

— И буду жить, — икнул Семен.

— Еще налить?

— Давай.

Выпили, закусили ломтиком буженины.

— У тебя с образованием как? — спросил батька.

— Высшее. Генетик я. Только институт наш в переломные годы залег на бок.

— Образованных не жалую. В свое время тысченку-другую умников в расход пустил. Но теперь мне кадры нужны.

— Тогда горячее время было, — помертвел Сеня.

— Верно! — усмехнулся батька. — А сейчас — стабильность, внятность. Без умников, увы, коммунизм не построить.

— Так у вас, по-моему, уже коммунизм.

— Это верно, — взмахнул кудлатыми волосами батька. — Но, знаешь, сколько энергии уходит, что поддержать коммуну? Пропасть!

— А чем же я помогу? — зевнул Семен, после горилки сладко хотелось спать.

— Стань вице-мэром.

— Согласен! — Семен протянул батьке изнеженную, интеллигентную руку.

4.

С того дня Семену было назначено десятикратное довольствие, стал он кататься с Глашей, как сыр в масле.

Народ Сеню зауважал жутко.

С голов перед ним шапки драли. Некоторые замшелые старушки даже крестились на него, как на икону.

Обязанностей же у Семена практически не было.

Он лишь в положенный день выдавал посельчанам мариупольские золотые, да программные речи батьки записывал чистым, синтаксически выверенным, языком.

Не жизнь началась, а малина!

Несколько девок-молодух стучали в окно Семена и предлагали свое роскошное тело для телесных утех.

Сеня всем отказывал.

Гликерья даже на него обиделась. Мол, не уважаешь ты наших девчат. Уж не контрреволюционер ли в душе?!

Парочку раз пришлось пройтись на сеновал с красотками. С Машей и Лилией. Ничего, понравились. Только его рыжая Глашка в сто крат слаще.

Ест, пьет Семен, полнеет, и вдруг — заскучал.

Все чин чинарем, только маета это все, томление духа, как в столице.

Взгрустнул Сеня, усиленно горилку запил.

С раздачей золотых как-то раз напортачил.

Выпил он с похмелюги и стал весел и глуп.

Пришел народец за довольствием, а Семен распахнул дверь в погреб, да как гаркнет:

— Берите, братья и сестры, сколько влезет. Сколько вынесите!

Шарахнулся народец не к погребу, а от него.

Чертыхаются, отплевываются.

А потом одна старушонка соленый огурчик Сене в лапу сунула. Мол, подкрепись, кормилец, авось, хмель-то и вылетит.

Сжевал Сеня огурчик. Только хужее стало. Вытошнило его в три ручья.

Покивал народ головами, да и побрел восвояси с пустыми карманами.

Вечером вестовой вызвал Семена к Махно.