Изменники родины - Лиля Энден

Но на протяжении всего пути до города, около трех километров, ни один солдат не обратил ни малейшего внимания на двух молодых девушек, шагавших им навстречу.

— Притворяются, будто нас не видят! — заметила Маруся, которую даже обидело такое пренебрежительное невнимание.

Вернувшись на территорию города, подруги увидели, что такие же колонны движутся в разных направлениях по всем главным улицам. Немцы буквально наводнили Липню.

Смешливая Маруся и здесь нашла повод для смеха: пока они с Леной прошли около трех кварталов по Пролетарской улице, мимо них четыре раза вихрем промчался на мотоцикле взад и вперед один немец, внешний вид которого действительно просился на каррикатуру: по случаю жаркой погоды, все его одеяние и снаряжение состояло из пилотки, трусиков, тапочек, очков, автомата и бинокля…

— Лена, ты раньше боялась покойников? — вдруг задала Маруся неожиданный вопрос.

— Покойников? Никогда не боялась, даже не понимаю, как их можно бояться.

— А я раньше ужасно боялась!

— Как же ты трогала того, убитого?

— Не знаю… Теперь я их почему-то не боюсь… вероятно, потому, что их слишком много….

Они уже подходили к дому; Тони и детей там не оказалось.

* * *

На следующий день, девятнадцатого июля, масса продвигающихся немецких войск, запруживавшая улицы Липни, — схлынула.

А еще через день вместо них появились в большом количестве праздношатающиеся немцы, которые по одному, по два бродили по улицам, заходя в уцелевшие дома, одни с целью чем-нибудь поживиться, другие — просто из любопытства.

В Ложкинском доме первый такой непрошенный гость появился рано утром.

— Пан! Млека! — командирским тоном заявил он встретившему его на кухне Титычу.

— Нет млека!.. Корова нет… уехал… понимаешь, пан, нет молока… корова — деревня… — доказывал Титыч, воображая, что для немца перековерканный русский язык понятнее правильного.

— «Понимаешь, понимаешь», — с досадой повторил немец, видимо, уже неоднократно слышанное слово. — Никс понимаешь!.. — и что-то продолжал по-немецки.

Несколько минут русский старик и немецкий солдат пытались объясниться: они коверкали оба языка, усиленно жестикулировали, и взаимно величали друг друга «панами», причем один из них был уверен, что это самое настоящее немецкое слово, а другой считал его самым настоящим русским.

Наконец, немцу эти раговоры надоели и он, слегка отстранив старика, подошел к буфету, открыл его и принялся шарить среди посуды.

— Э!.. Пан, пан!.. ты куда полез? — закричал Титыч, хватая бесцеремонного гостя за рукав.

— Раус! — гаркнул солдат и так пихнул хозяина дома от его собственного буфета, что тот отлетел в угол и еле удержался на ногах.

Неизвестно, что было бы раньше, но в этот момент все слышавшая Лена вышла из своей комнатушки на кухню.

Ее появление сразу отвлекло внимание немца от чашек и плошек.

— О! Паненка! — воскликнул он. — Шён! Шён!.. Гутен таг!.. Айне тохтер? — он показал глазами на Титыча. — Фатер? Папа?

— Найн, нихт фатер, — ответила Лена.

— Паненка шприхт дёйч!..

Буфет Титыча, горшки, чашки, «млеко», «яйки» — все было забыто!. Немец уселся у стола и атаковал Лену целым градом любезных восклицаний, на которые она отвечала с большим трудом.

— Дас ист ди эрсте паненка ам Руссланд, ди зо шён дёйч шприхт!..

Комплимент был совершенно незаслужен: Лена говорила по-немецки очень плохо, еле подбирая слова, и мучительно рылась в памяти, вспоминая школьные уроки.

Но немца это не смущало: продолжая болтать, он вытащил из кармана большую пачку фотографий и начал показывать своих родителей, жену, детей и всех родных и знакомых, и только, когда «руссише паненка» все пересмотрела, вспомнил, что ему куда-то надо идти, поклонился с видом старого знакомого и ушел. Ложкинский буфет так и остался полуоткрытым.

— Пошел! — облегченно вздохнул Титыч, когда за немцем закрылась дверь. — А ты, Михайловна, оказывается, по ихнему знаешь?… Что он тут рассказывал?

— Я сама почти ничего не поняла, Титыч, — ответила Лена. — Я совсем забыла немецкий язык, я просто так сидела и поддакивала.

— Занять чтоб его, значит? Чтоб по углам не шарил?

— Ну да!..

По коридору послышались шаги; страик выглянул в дверь.

— Два идут! — сообщил полушепотом. — Поговори с ними, а то еще чего-нибудь стащут…

Так выпала на долю агронома Елены Михайловны Соловьевой новая работа: с целью предотвращения грабежа заговаривать зубы немцам.

Надо сказать, что это средство действовало не на всех: часть продовольственных запасов Титыча все-таки уплыла, а также были перестреляны все оставленные Матвеевной курицы и дочиста обобраны в саду вишни и смородина. Но все же большинство немцев после «беседы» стеснялись что-нибудь брать, а у соседей, где не было интересных собеседниц, грабили гораздо бесцеремоннее.

За неделю этих «гостей» перевернулось в Ложкинском доме более сотни; с утра до вечера одни приходили, другие уходили, многие являлись второй и третий раз в качестве старых знакомых, и к ночи Лена так уставала от дипломатической нагрузки, что спала как убитая, и однажды проспала большую бомбежку, во время которой сгорело два соседних дома.

Многие солдаты просили постирать им белье — Лена не стала отказываться: свободного времени было много и не стоило из-за пустяков портить отношения с завоевателями, тем более, что от этой стирки была хоть маленькая, да прибыль: один немец принес за работу полбуханки жесткого серого хлеба, другой — полный котелок густого супу, третий — соленую рыбу явно русского происхождения; все это в военное время было далеко не лишним.

Однажды ей дали немецкую марку, которую она взяла из любопытства — посмотреть, какие бывают немецкие деньги, хотя никакой торговли в Липне и в помине не было.

Не раз приходилось ей выслушивать объяснения в любви, но она умела от них отшучиваться.

Запомнился Лене один случай.

Это было вечером; уже начинало темнеть; Лена вышла на улицу и увидела около соседнего дома Иголкиных группу людей; она подошла ближе.

В дверях дома стояли две женщины — обе лет тридцати пяти-сорока: одна из них была хозяйка дома Паша — Прасковья Ильинична Иголкина, другая — Катя Степаненкова, поселившаяся у Паши, так как ее дом сгорел.

Нароптив них, в узком проходе между двумя скамеечками, по обе стороны низкого, в одну ступеньку, крыльца, стояли два немца и что-то громко говорили и смеялись; один из них был высокий и худой, другой среднего роста и толстый.

Лена прислушалась: немцы хохотали и, насколько она могла понять, дразнили и пугали русских баб, а те тряслись от страха и повторяли: