Все языки мира - Збигнев Ментцель

— Только два слова? — допытывался я. — Больше ничего?

— Ничего, — уверяла мать. — К счастью, этого оказалось достаточно.

Я без конца воображал себе эту сцену. Лежал ли дядя Роман на носилках одетым? Плакала ли русская? Неужели никто ее не пожалел?

До чего же прекрасная должна получиться живая картина!

Я начал готовиться к выступлению. На самом деле требовались трое участников, однако, поразмыслив, я пришел к заключению, что дядю Романа, как безвольную и вдобавок полностью обезвоженную куклу, может с успехом заменить валик с дедушкиной оттоманки. Моя закадычная подружка, китаянка Цзу, согласилась изображать русскую. В роли бабушки Стаси должен был выступить я сам.

— Я слыхал, ты хочешь устроить театр? — поинтересовался дядя Ясь. Часом раньше он пришел нас навестить, и пепельница, стоявшая перед ним на столе, уже была полна окурков. С тех пор как дядя загубил себе поджелудочную железу, он бросил пить, но каждый день выкуривал не меньше шестидесяти «экстра крепких».

— Никакой не театр, — возразил я. — Не хочу я устраивать театр. Хочу показывать живые картины.

— Это что же такое, дружок? — не понял дядя. — Пантомима?

— Что такое пантонима?

— Не пантонима, а пантомима. Как бы тебе попроще объяснить… — Дядя Ясь загасил окурок в пепельнице и тут же извлек из пачки следующую сигарету. — Пантомима — это театр без слов. Театр, в котором не говорят.

— Мне нужно сказать два слова, дядя. Всего два.

— Два слова это уже слишком много. В пантомиме нельзя произносить ни одного.

— Да не хочу я показывать пантомиму. Это будет живая картина, — упрямо повторил я.

— Ну хорошо, хорошо, дружок, — согласился дядя. — Делай как знаешь. А про что будет эта картина?

— Про нас, — сказал я. — Про бабушку Стасю и дядю Романа, а в следующий раз, может, и про тебя.

— Про меня? — удивился дядя и посмотрел на свои пожелтевшие от никотина пальцы. — Интересно, как ты меня покажешь.

— По правде. Как в жизни, — сказал я и вдруг сообразил, что у дяди Яся очень печальное лицо.

— Попробуй, — буркнул он. — Хотелось бы и мне так…

Большой прием по случаю бриллиантовой свадьбы дедушки с бабушкой продолжался уже несколько часов. Я заметил, что, поглядывая на меня, гости заговорщически перемигиваются, словно хотят сказать: «Мы уже знаем. Знаем и ждем…»

Все были предупреждены о моем выступлении.

В распахнутой настежь трехстворчатой двери, отделявшей прихожую от столовой, висел занавес из простыни. В комнате рядами, как в театре, были расставлены стулья и табуретки. Два почетных места в середине я отвел дедушке и бабушке. Супруги Пое, полковничиха Сливовская и адвокат Крукович, самые главные гости, должны были сидеть рядом с юбилярами в первом ряду.

Я раздвинул занавес. В прихожей царил полумрак. За открытой дверью на лестницу стояла раскладушка с закутанным в одеяло валиком — безвольная кукла дяди Романа, отравленного колбасным ядом. Китаянка Цзу, изображающая русскую, замерла у изголовья. Я — в бабушкином платье с кружевным жабо, сколотым у ворота янтарной брошкой, — сурово взирал на происходящее. Минуту спустя я зажег лампу. Ослепительный свет лампочки в двести свечей, самой сильной, какая у нас нашлась — отец берег ее для особых случаев, — залил прихожую. Я кашлянул, и по этому условному знаку китаянка Цзу, изображающая русскую, шагнула вперед и остановилась на пороге квартиры. Я вытянул руку и, указывая китаянке на дверь, громко и отчетливо произнес по-русски два слова:

— Пошла вон!

Пробежавший по зрительному залу шумок меня ободрил. Я повернулся к сидящим, посмотрел на пани Пое, которая подавала мне какие-то отчаянные знаки, и, дабы усилить эффект, повторил еще громче:

— Пошла вон!

— Что это значит?! — отец первый вскочил со стула. — Что это значит?! — кинулся он ко мне. — Как ты выражаешься при старших?

— Оставь его! — немедленно пришла мне на помощь мать. — Оставь, у него кровь пойдет из носа.

Отец споткнулся о раскладушку. Валик с дедушкиной оттоманки — несчастное чучело дяди Романа — покатился мне под ноги.

Китаянка Цзу скривилась, явно собираясь заплакать.

В этот момент сидящий на табуретке дядя Ясь вдруг громко зааплодировал.

— Браво! — воскликнул он. — Браво, бис! Возвращение блудного сына. Так я бы это назвал. Ему, — прицелился он в меня указательным пальцем, — следует и дальше идти в этом направлении.

Мать посмотрела на дядю Яся с благодарностью, лицо ее на секунду просияло и тут же омрачилось. В молодости дядя Ясь обещал стать выдающимся художником, но загубил талант, начал пить, все свои картины, даже автопортрет маслом, которым якобы восхищались в Академии, сжег в печке и, работая обыкновенным чертежником на государственной службе, едва сводил концы с концами.

Можно ли было ему поверить?

И в каком, собственно, направлении мне следует идти?