Синяя веранда (сборник) - Елена Вернер

– И она печет печенье с перцем и дульсе-де-лече. Ты, поди, и не знаешь, что это такое… Что-то вроде молочной карамели или сгущенного молока с ванилью. Запах неописуемый стоит. И она снует по кухне в фартуке, пританцовывая в неслышном мне ритме, и облизывает пальцы или ложку, которой мешала начинку. А еще, еще по утрам она тихо покашливает. И кого-нибудь другого это, верно, могло здорово раздражать… Как думаешь?

Паренек силится улыбнуться, и я глажу его по голове. У него редкие опаленные бело-рыжие ресницы, красноватые складки век и ставшая от солнца только заметнее россыпь веснушек, за которые его не раз дразнили и в школе, и в роте. Когда мои пальцы касаются плюшевой щетины бритого затылка, меня пронзает ощущение сиюминутности происходящего. Затылок горячий и влажный от пота, и в давно заросший родничок долбится испуганный пульс. Он настоящий, этот человек. Все вокруг реально и имеет прямое отношение к нам, которые здесь и сейчас. Неужели, думаю я с удивлением, когда-то мне казалось, что можно проскочить жизнь других людей насквозь, пройти и не коснуться? Я потратил так много лет, воображая себя единственно существующим, чтобы вот теперь, посреди афганской – или сирийской – или иракской – пустыни осознать, что все мы накрепко завязаны в узел, сотканы в восточный ковер, где у каждой нити свой узор и путь через полотно, ничуть не менее ценный, чем у соседней.

Я признаюсь ему в том, что раньше хранила только моя душа: в любви к женщине. Это неловко, слова выходят корявые и неудобные, но сейчас все это безразлично. Люди, встреченные мной на дороге, всегда казались лишь ходячими манекенами, запрограммированные, неживые. Им не был нужен мой рассказ. А этим веснушкам он необходим.

С той минуты, когда Мария склонилась ко мне и прошептала «спи», прошло триста дней. Восемь из них я провел в армейском штабе, где меня допрашивали, подозревая в шпионаже. Я слагал историю о попавшем в плен туристе, мне, как водится у военных, не верили. Но все, что нужно помнить о тех малоприятных часах, – это весть о моих друзьях, лопоухом Дэннисе и веснушчатом Ричи. Оба они живы и почти здоровы. И это хорошо.

Сегодня я богач. Пару деньков назад в казино Невады мне перепал солидный куш. Я уже и забыл, как мне везет в азартные игры.

Где бы я ни оказывался за это время, всюду я старался найти путь к Марии. Теперь уже без спешки и без паники, обстоятельно и не рискуя своей шкурой. Потому что уже нет особого значения, когда я доберусь до нее. Я ненадолго.

Кукурузник начинает снижение, и я слежу, как под крылом мелькают виноградники. Мне не верится, что я вижу знакомые места. Знакомые места – такая роскошь для меня. Для всех нас.

Я знаю, что не смогу поговорить с Марией, коснуться ее. Все уже решено, за эти триста дней у меня было полно возможностей подумать хорошенько и принять единственно верное решение: оставить ее навсегда. Только принесу ей гостинец. В очевидной реальности этого мира нет места моей мечте о Марии. Деньги, что я отправлял ей в конвертах из разных уголков света, – моя плата за то, что не нашел подходящие слова. Ни единого письма, ни буквы – только истрепанные бумажки.

Расплатившись с доставившим меня пилотом, неторопливо иду по дороге до родного поворота. В сумерках огни видны на мили вокруг, и, убедившись, что дом все еще обитаем, я замедляю шаг до предела. Еще несколько минут отделяют меня от того мгновения, когда я тихо взойду на веранду, положу все выигранные деньги на порог, загляну в окно и посмотрю на нее последний раз. В этой безумной жизни я больше никогда ее не увижу. Так надо.

Как бы медленно я ни шел, расстояние между мною и ею сокращается. Я убеждаюсь, что веранда и ждущее на ней плетеное кресло пусто. Дверь прикрыта, и из комнат собака меня не почует.

Подошвы мокасин поскрипывают сухой пылью. Я замечаю, что водосток, спускающийся с крыши дома вдоль синей балки веранды, покосился: наверное, в сезон дождей не выдержал напора. Что ж, это отныне не мое дело и никогда не будет моим. Стараясь, чтобы дощечки не хрустнули, ставлю ноги поближе к краю ступеней. Кладу бумажный сверток на облезлый выступ порога. И замираю, прислушиваясь. Смелость оставила меня, я не могу собраться с духом, чтобы заглянуть в дом через стекло и пелену шторы. Только бы уловить шаги по половицам – мне хватит и этого.

Дверь распахивается без предупреждения, яркий свет бьет по глазам. И вот – она. Она занимает собой проем двери и еще половину мира.

– Не смей уходить так.

Я вижу ее. И вижу сверток у нее на руках. Он занимает вторую половину мира, и тот мгновенно обретает цельность.

Крошка Катарина плачет, ест, спит, снова плачет и снова ест. Забавный у нее цикл. Мария кормит ее грудью, прикрываясь кружевной мантильей – не от стеснения, а просто потому, что привыкла. Эта ее привычка мне пока в новинку. Все остальное осталось прежним. Ее движения легки и незатейливы, на гитаре пыль, в кухне пригорела еда. Иланг-илангом пахнет теперь и от нашей дочки, я чувствую это, когда кладу задремавший кулек себе на колени. Мы сидим на веранде, Мария в кресле, я прямо на досках пола у ее ног. Она рассеянно поглаживает мое плечо, а я крепко держу пальцами ее лодыжку. Дворняга шумно и влажно дышит рядом, боясь отойти от двух хозяек.

– Ты не сказала мне… в наш прошлый раз. Ты знала?

– Да, я знала. Но тогда чудилось, что нас кто-то подгоняет, что времени может не хватить. В голове было тиканье, мне казалось, я схожу с ума. Ты ведь ничего не объяснял. И я не могла сказать. Это не так просто.

– Кто ты? – спрашиваю я. Мне правда нужен этот ответ.

– Я Мария. – Хриплый смех поднимает мои волосы на затылке. Она Мария.

Мы знакомы так давно, по моим-то меркам, и так близко, но до этого момента я не знал о ней ничего. А теперь вдруг узнаю. Она и сейчас догадывается, что времени нам может не хватить, а значит, незачем его терять попусту. И рассказывает о себе все, что считает нужным. О детстве, проведенном на виноградниках. О том, что дружила исключительно с мальчишками, недолюбливая девочек, живших по соседству и в городе. О муже, за которого вышла сразу после школы. Он умер от сепсиса, отказавшись обрабатывать пустячную царапину от ржавого гвоздя.

– Поэтому ты стала почти медсестрой, – хмыкаю я.

Мария берет мою руку и задумчиво обводит пальцем белеющий шрам от собачьего укуса.

Обручальное кольцо с цепочки она так и не сняла, и мне кажется – пусть все останется так, как угодно ей. Я не ревную ее к мужу, жизнь моя с Марией будет короче иных, в ней больше нет места подобным терзаниям. И теперь я признаюсь ей во всем. Мне наплевать, поверит она или нет. Даже если все это покажется ей выдумкой – а так и должно быть, ей уже не избавиться от впечатления, что я не властен над собой, что я оставлял ее не по своей воле. Пусть хоть так.

В бокалах покачивается чернильное вино мальбек. Мария не перебивает меня.

Потом она уходит в дом и возвращается с моими конвертами. На них штемпели из девяти разных стран. Глаза ее боятся поверить в сумасшедший рассказ, но у нее нет иного выхода. Для секретного агента я слишком изможденный и необразованный, для наркокурьера слишком неловкий и ободранный.