Трепет намерения - Энтони Берджесс

— А, вы, наверное… В холле появился Роупер.

— Приехал, наконец!

Его взъерошенные, торчащие во все стороны волосы напоминали шевелюры первых рабочих лидеров. Роупер попросил прощения за запах клея: гостиную со столовой он соединил лишь пару дней назад. А вот и друзья: Бренда Каннинг, позвякивающая дешевым браслетом рыжая хохотушка в отсвечивающих очках; застенчивый Шоу, работает вместе с Роупером; Питер—нет, извиняюсь—Пол Янгхазбанд, бренчащий на гитаре толстяк, приветливо улыбается; Джереми Кавур, высокий, с трубкой, волосы густые, с проседью, слева пробор. Прочие.

— Это, скорее, не вечеринка,—сказал Роупер.—а рабочее собрание нашей группы.

На столе сыр, хлеб, банка маринованных огурцов и несколько бутылок светлого пива.

— Над чем вы работаете?—спросил я.

— Мы говорили о том, что нам, ученым, следует сообща написать нечто на тему «Социализм и наука». Мы еще не сошлись в названии, правда, Люси?—Люси оказалась впустившей меня брюнеткой, которую он не представил, видимо, полагая, что фактически мы уже знакомы и не нуждаемся в дополнительных формальностях. Эта самая Люси стояла рядом с Роупером и, как мне показалось, слегка прижималась к нему бедром. «Ага, значит, не просто друзья»,—подумал я. Посмотрев на Люси внимательнее, я нашел, что она не так уж плоха: широкий рот (благородство), просвет между зубами (чувственность), узкие глаза (проницательность), высокие брови. Изящная, с приятным южно-лондонским выговором. Славная девочка, но куда ей до Праматери, до грубочувственной Бригитты! Дома было прибрано, и впустила меня именно Люси.

— Принести вам пива?—спросила она.—Ничего другого у нас, по-моему, нет. Я отметил «у нас» и сказал:

— Да, и если можно, в кружке.

Заметив, что Роупер смутился, я воскликнул:

— Какой я болван! Конечно, у тебя не осталось ни одной кружки. Stein![56]Что ж, время собирать камни.

Из угла комнаты тотчас отозвался тщедушный, ученого вида человек с кругами под глазами:

— Не осталось камня на камне! Бедняжка Гертруда…[57]

Толстяк с гитарой (Питер? Пол?) тотчас выдал дурацкую импровизацию на мотив «собачьего вальса»:

— Einstein, и Weinstein, и Kleinstein, и Schweinstein, и Meinstein, и Deinstein, и Seinstein, и Rheinstein[58].

Роупер посмотрел на меня с довольной улыбкой: какие у него теперь остроумные и образованные друзья! Всем этим молодым ученым было уже за тридцать, но or вечеринки им требовалось не больше, чем школьникам,—легкого пива и пения под гитару. Мне тоже принесли легкого пива. Я поблагодарил Люси. «Винни, а тебе что принести?»—спросила она у Роупера. Ах, значит, все-таки есть выбор? А говорила, что у них только пиво. «Стаканчик лимонада»,—сказал Роупер. Хорошо хоть, что потерю Бригитты не заливает спиртным. Или заливает? Может быть, Люси как раз за ним и присматривает? Люси ушла на кухню.

— Она называет тебя Винни?—спросил я у Роупера.

— Это уменьшительное от Эдвин.

— Сказал бы раньше, а то двадцать лет мучаюсь, Эдвином тебя называю!

— Неужели двадцать? Как летит время!

— Ты что-нибудь предпринял для развода?

— Ничего не требуется. Мы живем порознь уже три года. Сейчас бы та история не повторилась. Гераклита читал? Все течет. Дважды в одну и ту же реку не войти. А жаль. Очень жаль. Бедная девочка.—Предвидя надвигающуюся Weltschmerz[59], я его перебил:

— А как насчет этой девочки?

— Люси? Люси—моя опора. Настоящий друг, но не больше. Иногда мы вместе ходим в какой-нибудь ресторанчик, но, бывает, она и дома для меня что-нибудь приготовит. Она страшно умная.

— Как я понял, последнее качество совершенно необходимо в кулинарии.

— Делает для нас расчеты на компьютере. Правда, Люси?—улыбаясь, спросил Роупер, беря у нее лимонад.—Подтверди, что на компьютере.

— Да,—сказала Люси.

Видно было, как ей хотелось, чтобы Роупер определил характер их отношений не только как профессиональный.

— Вы член нашей партии?—спросила меня Люси,

— Я, конечно, придерживаюсь прогрессивных взглядов. Не сомневаюсь, что богатых надо хорошенько потрясти. Но вместе с тем я не сомневаюсь в первородном грехе.

— Эх, старина Хильер,—усмехнулся Роупер,—ты по-прежнему веришь в эти байки.

— Моя вера не имеет отношения к отцу Берну. Просто жизнь убеждает меня, что люди обычно выбирают худший путь, а не лучший. Теологический термин я использую просто для обозначения тяги к лучшему.

— Все зависит от окружения. От воспитания. Роупер хотел еще что-то добавить, но Люси ему не позволила.

— Гости хотят петь,—сказала она.—А вообще-то пора приниматься за дело.

Услышав о «деле», Роупер мгновенно стал серьезным и значительным.

— У нас тут небольшое обсуждение,—пояснил он.—Бренда стенографирует основные предложения. Останься, вдруг ты сможешь предложить что-нибудь интересное. Все-таки со стороны виднее. Кажется, члены нашей группы все больше становятся похожими друг на друга. Я имею в виду образ мыслей. Только, пожалуйста,—Роупер улыбнулся,—никаких рассуждений о первородном грехе.

Началось обсуждение (совсем как в школе: предельная откровенность, споры о смысле жизни), и я прислушался, не заинтересует ли оно меня профессионально? Но нет, рассуждения о месте науки и технологии в прогрессивном обществе были вне подозрений. Теперь Британии от социализма не отвертеться, какая бы партия ни пришла к власти. Члены группы обсуждали серию статей, в которых разрабатывалось кредо ученого-социалиста. А написать их, по-видимому, поручалось Кавуру (тому, что с трубкой): именно он, поминутно экая в поисках mot juste[60]и, исправляя грамматические неточности, облекал каждое положение в тяжеловесно-литературную форму.

— Получилось у меня вот что,—сказал он.—Мы провозглашаем, что, э-э, прошлое мертво и мы стоим, э-э, на пороге будущего. Наши идеи носят характер, э-э, планетарный в противовес, э-э, изжившему себя национальному. В конце концов, человечество придет к Всемирному Государству и Всемирной Науке. Э-э…

Бренда записывала за ним, позвякивая браслетиком. Люси сидела в одном из двух кресел с плюшевыми накидками. Роупер—рядом, на подлокотнике. Он был счастлив. Он избавился от чувства вины. Он был безопасен, сэр. Да и какая опасность могла исходить от Роупера, погруженного в гуманистическую, рациональную философию, которой время от времени Британия обязана своим правительством? «Дело» Роупера (если позволительно применить это слово к тому, что они затеяли) во время долгого правления тори ограничилось бы политической болтовней экстремистского толка, которой и суждено было остаться болтовней в стране, не слишком жаждущей Всемирного Государства и Всемирной Науки. Но следует ли осуждать человека за то, что он логически мыслит? Не знаю, в какой степени Люси—девушка, производившая серьезное впечатление,—ему в этом помогала. Я оказался за пределами Англии задолго до Роупера. Что я хочу сказать, сэр (точнее, что бы я сказал, если бы говорил с Вами), — это то, что не следует обвинять человека, идущего по предначертанному ему пути. Если Вы нуждаетесь в логике Роупера,—а Вы нуждаетесь, и нуждаетесь до сих пор,—то придется Вам с этим смириться. Именно потому я не смогу с чистым сердцем убеждать Роупера вернуться, когда, наконец, увижу его послезавтра вечером. От денег он, разумеется, откажется и правильно сделает. Придется применить ампулу и похитить советского гражданина, на время представив его перепившим британским туристом. И сделаю я это за деньги.