Теория противоположностей - Элисон Винн Скотч

Список дел на сегодня:

Прыжок с тарзанки ради книги Ванессы!!!

– Уфф, – ворчу я, – ладно. Хорошо. Я сейчас. Десять минут.

Она аккуратно закрывает дверь; я вытягиваюсь на кровати – спина болит, мысли невеселые. Потом сижу на краю матраса, пока наконец не нахожу в себе силы подняться, доплестись до ванной, почистить зубы, брызнуть себе водой в лицо, поднять с пола спортивные штаны и майку, которые валялись там с прошлой недели. Смотрю в зеркало – вид у меня помятый, бледный и вообще какой-то нечеловеческий, – но делать нечего, кроме как встречать новый день.

– Тебя уволили? – Этой фразой встречает меня Шон. Я уже лежала в отключке, когда они с Никки вернулись с бейсбола. Видимо, он опять уснул на диване. На нем до сих пор толстовка с логотипом Джитера^[10]. Я сердито смотрю на Ванессу.

– Это ты ему рассказала?

– Я никому ничего не рассказывала. Я просто делаю свое дело. Ем яичницу, – она взмахивает вилкой в воздухе и с чрезмерным усердием вновь принимается за еду, словно подтверждая свои слова.

– Мне рассказал Никки. Но ведь ты сама собиралась мне все рассказать?

– Собиралась, – я пододвигаю к себе стул. Шон ставит тарелку как раз напротив моей, как по линии сборки. Каждое воскресенье, с тех пор как мы стали жить вместе, он готовит яичницу. Когда мы только-только поженились, он клал туда кусок ветчины, вырезанный в форме улыбки, а сверху – две маленькие клубничины, и утром меня встречал радостный смайлик. Теперь – я недоверчиво смотрю на яичницу – это просто яичница, и больше ничего. Но нужно быть благодарной уже за то, что он соблюдает наш воскресный ритуал, что не предпочел ему поздний завтрак в какой-нибудь новомодной кафешке Уильямсберга, не купил блинницу или не придумал что-нибудь еще; однако сейчас я чувствую все меньше благодарности, она понемногу медленно покидает меня, словно просачиваясь через ситечко.

– Как раз вчера и собиралась, – говорю я наконец. – Просто мы с тобой почти не общались наедине с тех пор, как это случилось. Но теперь ты и сам все знаешь. Ханна была под коксом, и мне пришлось без нее проводить встречу с «Надежными», и все прошло хуже некуда – я уже говорила; заказчиков потеряли, поэтому Ханну уволили, ну и меня уволили тоже. В общем, сам знаешь – свобода или смерть, Шон! Вот что главное! Свобода или смерть, мать твою!

Теперь настал мой черед запихнуть себе в рот огромный кусок яичницы, подавиться им и закатить глаза – чем не эффектный финал рассказа.

– Что ты хочешь этим сказать? Ты о чем вообще?

– Это все вселенная, черт бы ее побрал! – рычу я.

– Ладно. От меня-то ты чего хочешь?

Ванесса громко вздыхает; Шон сердито смотрит на меня.

– Почему ты разговариваешь со мной в таком тоне? Я ни в чем не виноват.

Я судорожно сглатываю и опускаю голову. Потом снова смотрю на Шона.

– Прости. Надо было сразу тебе сказать. И за тон тоже прости. Я уже поняла – на тебя бесполезно злиться. Злостью делу не поможешь.

Ванесса корчит рожицу, словно ей попался кислый грейпфрут.

– Я и не понял, что ты на меня злилась, – отвечает Шон. Остатки яичницы он кладет в пустую тарелку – для Никки, который, увидев их, наверняка расхохочется и потребует на завтрак поп-рокс со спрайтом. И мы, конечно, ему дадим и то и другое (желудок этого любителя восьмидесятых от такой пищи не взорвется, я смотрела в Гугле; так что нечего критиковать наши воспитательные методы).