Что-то случилось - Джозеф Хеллер

– Есть у вас на примете кто-нибудь, кого можно поставить на ваше место? – довольно любезно спросил он в день моего вступления в новую должность, но что-то в его тоне меня насторожило. И не успел я кивнуть, он прибавил с веселым ехидством: – Я предпочел бы кого-нибудь получше вас.

– Тогда вам придется гораздо больше ему платить, – пошутил я.

– Буду рад и счастлив, дело того стоит! – отыгрывается Грин.

Он пока нисколько меня не боится, и, пожалуй, на первых порах надо будет с ним управляться, прикидываясь подхалимом.

– Ну а Кейгл? – мило осведомляется Грин. – Как вы полагаете, справится он, если его поставить вместо вас?

– Он не захочет. Боюсь, он сочтет, что это слишком резкое понижение.

– Вы-то его собираетесь спихнуть еще ниже.

– Может быть, поручить ему особые проекты?

– Для вашего отдела?

– Разумеется.

– Поработав на вас, он сочтет это резким повышением.

– Джек, – примирительно говорю я, – вам же теперь следует меня побаиваться. Хотя бы самую малость.

– Вы уже знали о своем повышении, когда я вам в последний раз пригрозил. Знали, верно?

– Тогда это еще не полагалось разглашать.

– И все равно меня боялись.

– Я не боялся.

– Когда я рассуждаю, я могу и ошибаться, но глаз у меня верный. На ваш счет я так сильно не ошибусь.

– Просто я тогда опасался, вы ведь мой злой гений.

– Ну да, прямо в пот бросило. Вы и сейчас меня боитесь. Вот в эту самую минуту.

Я покорно усмехаюсь.

– Вы для меня все еще вроде очковой змеи.

– И всегда будете передо мной трусить.

– Вот в этом я не уверен. Мне же не надо будет с вами совещаться один на один. Я могу кому-то и худо о вас сказать. Могу зарубить ваши проекты и отвергнуть вашу работу.

– Такую линию и поведете?

– Предпочел бы другую. Предпочел бы заручиться вашей помощью. Только перестаньте меня высмеивать.

– С таким типом, как вы, трудно удержаться.

– Знаю. Вас и сейчас одолевает соблазн. Если вам непременно хочется получить взбучку, подите задирайте кого-нибудь другого. Хотя бы Лестера Блэка. Он в два счета вас отдубасит.

Грин неудержимо багровеет от гнева.

– Я бы пошел, так ведь вы забежите вперед и начнете лизать ему пятки, – срывается у него с языка.

На минуту я одержал верх. Беззлобно поддразниваю:

– Опять вы за свое.

– С вами трудно удержаться.

– И опять то же самое.

– Удержаться все трудней. Как вы намерены вести себя со мной?

– Почтительно. Лучше, чем Кейгл. Опасливо – не хочу пока с вами воевать, по крайней мере не в этом году. Всегда буду отзываться о вас наилучшим образом, если вы за это не станете меня высмеивать.

– Отзываться наилучшим образом? Да вы меня этим только унизите!

– Вот это-то и будет мне приятно, – любезно соглашаюсь я. – Я сейчас улыбаюсь, потому что знаю: мне это будет приятно. А не потому, что уже приятно. Все круто переменилось, Джек. Я вам больше не подчиненный. Теперь уже вам надо будет побаиваться меня, а не мне вас, – напоминаю я. – Вы и сами это понимаете.

– Боюсь, я не смогу вас бояться.

И все-таки перед Грином я цепенею, прямо колдовство какое-то! Я мог бы затоптать его ногами, плюнуть ему в глаза, вымотать ему душу, довести до того, что его скрючит в три погибели и он сляжет со своим спастическим колитом в больницу; я моложе, крепче, выше ростом, куда здоровее, я могу дать ему в зубы так же легко, как Джонни Браун – мне, и все-таки я перед ним цепенею. Я по-прежнему его боюсь, и пот ручьями течет у меня под мышками. Меня все чаще одолевают престранные образы и ощущения. (Иные меня забавляют. С другими не до смеха.)

Позавчера я зашел в одну закусочную полакомиться редкостным сандвичем из ростбифа с тминной булочкой, таких больше нигде нет, и мне показалось – за стойкой хозяйничает мой парикмахер.

– Что это вы перешли в закусочную? – спрашиваю.

– А я вовсе не парикмахер, – отвечает.

Я испугался, что сошел с ума.

Неделю назад я выглянул из окошка такси и вижу: стоит на улице под дождем Джек Грин в долгополом, насквозь мокром пальто, в драных башмаках и просит милостыню. Он был на голову выше, чем всегда, тощий, бледный, изможденный. Это был не Грин. Но увидел я Грина.

Я испугался, что потерял всякое соображение.

Вчера я поглядел в окно автобуса и мне показалось, по улице идет Чарли Чаплин, и в ту минуту я был уверен, что мы с ним знакомы. Это был не Чарли Чаплин, и с Чаплиной я не знаком.

Мне, видно, уже изменяет память. Я начинаю путать имена и сбиваюсь, набирая давным-давно знакомые номера телефонов. Сюда некстати встревают цифры из других телефонных номеров. После стольких лет я начинаю сомневаться, входят две семерки в первую половину номера Пенни, а восемь – семь – во вторую или наоборот. Никогда не знаю, какой номер у Рэда Паркера: то ли два – восемь – ноль – два, то ли два – ноль – восемь – два. Зато я знаю, что Пенни опять беременна – и не от меня. Я дал ей денег на аборт. Она захочет вернуть мне долг, когда отложит достаточно из того, что ей каждый месяц присылают родители, они живут в Уилмингтоне. Бывало, с какой официанткой из бара ни свяжусь, у нее за плечами развод и двое детишек живут за городом, у ее матери. А теперь у них у всех позади по два аборта. У студенток, молоденьких натурщиц, секретарш, стюардесс и девиц, которые выдают себя за студенток, – по одному. Некоторые, у кого уже законченное высшее образование, успели сделать и по два аборта, смотря в какой из наук они подвизаются. Джейн у нас больше не служит, и всю Группу оформления прикрыли. (Она не приносила дохода.)

– Звоните мне, как только устроитесь на новом месте, а то и раньше, – попросил я.

Она позвонила. Я сказал, я как раз очень занят и попозже сам ей позвоню. И не позвонил. Иногда я сплю и пытаюсь проснуться – и никак не могу. Сон держит меня как в тисках, и все это мне снится.

Пытаюсь навести в своих делах порядок. Составил целый список.

– Послушай, – спокойно и решительно говорю однажды жене. – Нам надо как-нибудь на днях сесть и всерьез подумать насчет Дерека. Сама понимаешь, рано или поздно с ним надо будет расстаться.

– Не хочу об этом говорить.

Я тоже не хочу.

Наверно, я попал в беду, в большую беду. Наверно, я совершил преступление. Жертвами всегда оказываются дети.

– Ты на меня сердишься? – спрашиваю я моего мальчика, и ободряюще улыбаюсь, и изо всех сил стараюсь, чтобы голос мой звучал мягко и ласково.

– Нет. Не сержусь.