Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

— А, да на что она нам? — фыркнула Агнес. — Курица курицей. Услышав это, Уильям, несмотря на давивший его стыд, рассмеялся;

в определенной мере, Агнес была права — и не только в том, что касается внешности леди Харрингтон. С тех пор, как состояние Уильяма выросло до нынешних его размеров, аристократы что помельче — из тех, кто погубил собственные состояния пьянством и карточной игрой, тех, чьи поместья потихоньку приходят в упадок, — из кожи вон лезут, лишь бы подольститься к нему.

— Это еще не причина, — корит он жену, — чтобы оскорблять хозяйку дома.

— Дом, дом, дом, дом, — покашливает, слабо и жутковато, Агнес; карета, побрякивая, несется сквозь мрак. — Дом Господень…

— Уильям?

Голос Конфетки, нагишом лежащей с ним рядом, возвращает его в настоящее время.

— Ммм? — откликается он, промаргиваясь. — А… да. Агнес. Собственно, никакой особой беды с ней не приключилось. Так, женское недомогание.

Он тянется к рубашке, потом соскальзывает с кровати и начинает одеваться.

— Сказать по правде, я возлагаю на ее отдых в Фолкстоне большие надежды. Морской воздух, как уверяют, способен исцелять и самые запущенные недуги. Ну, а если недомогание Агнес будет упорствовать, придется последовать совету леди Бриджлоу — есть у меня такая знакомая — и отправить ее за границу.

— За границу? — карие глаза Конфетки широко раскрываются. — Но куда же?

Уильям на миг замирает — кальсоны он успел натянуть лишь наполовину, детородный орган его все еще мокр от любовных утех, раздувшаяся мошонка покачивается в теплом воздухе спальни.

— Этот мост я перейду, — негромко отвечает он, — лишь если — и когда — доберусь до него.

Еще и до того, как поезд замедляет, приближаясь к Фолкстонскому вокзалу, ход, острый запах моря уже начинает просачиваться в вагонные окна, а крики чаек — пробиваться сквозь стаккато колес.

— Ах, мадам, вы только принюхайтесь, — восторженно произносит служанка и, дернув за кисточку оконной жалюзи, поднимает ее и с силой втягивает носом воздух, вливающийся в открытое окно. — Это так укрепляет.

Миссис Фокс закрывает лежащую у нее на коленях книгу, улыбается.

— Пахнет очень приятно, Лаура, не спорю. Но ведь и запах жареной свинины тоже очень приятен, однако он пока никого и ни от чего не вылечил.

И все же, отрицать бодрящие свойства морского воздуха миссис Фокс не может. Соленый ветерок открывает некий остававшийся до этой минуты закупоренным проход между ее носом и головой, создавая эффект настолько живящий, что читать дальше она оказывается не способной. Прежде чем отправить книгу на место — в стоящую под боком корзинку, — миссис Фокс еще раз вглядывается в обложку: «Действенность молитвы», сочинение Филипа Бодли и Эдварда Эшвелла. Какая, все-таки, скучная книга! — в ней упущено самое главное: молитва это не волшебное заклятие, посредством коего человек надеется чего-то добиться, но способ благодарения, которое тот, кто отдает всего себя некоему достойному делу, возносит к Богу, стоявшему в этом деле на его стороне. И как это похоже

на мужчин — ну, на большинство мужчин, — мелочный цинизм, сократовское ловкачество; как типично, что они вожделенно вглядываются в свидетельства статистики, пока за окнами их волнуются миллионы отчаянно нуждающихся в спасении человеческих существ.

Поезд дергается, пыхтение паровоза становится все более неспешным, скрежет тормозов извещает пассажиров о прибытии на станцию. За окнами проплывают яркие красочные пятна. Раздается свисток.

— Фолкстоооон!

Пока другие пассажиры протискиваются по узкому коридору вагона, Эммелин остается сидеть на месте. Как ни грустно ей признаваться в этом, здоровье ее сейчас таково, что она не рискует подвергать свое слабое тело столкновениям с теми, кто посильнее ее. С горечью вспоминает она, как однажды пробивалась с другими Спасительницами сквозь толпу орущих, притоптывавших ногами зевак к месту уличной драки и, обнаружив, что дерущиеся — это муж и жена, разнимала их голыми, ну, хорошо, затянутыми в перчатки руками. Какими изумленными выглядели те двое, задыхавшиеся, покрытые кровью, как странно смотрели они друг на друга!

Вагон подрагивает под ногами носильщиков, которые топчутся по его крыше, сгружая с нее чемоданы и сундуки; с хаосом людских голосов смешивается гневное пыхтение нескольких паровозов. Толстые извозчики наперегонки бегут к тем приезжим, что выглядят побогаче, согбенные носильщики ковыляют с огромными чемоданами в руках и пляжными зонтами под мышками. И повсюду видны дети: мальчики в войлочных кепи и ничуть им не нужных пальтишках, девочки в миниатюрных копиях одежд, которые были модными десятилетие назад. Они вьются и вьются вокруг своих матерей и нянек, мешая их продвижению, приплясывая — неуклюже, ибо руки детей заняты корзинками, ведерками, лопаточками. Эммелин видит, как одна возбужденная девчушка подворачивается под ноги матросу и летит на землю. Но вместо того, чтобы зареветь, она тут же вскакивает — радость, переполняющая девочку, слишком сильна, чтобы ее загасила столь пустяковая незадача. Ах, как благословенна эта способность падать и подниматься! Мучимая завистью Эммелин все ждет и ждет.

Когда людской поток проливается, наконец, через огромные двери вокзала на сверкающий под солнцем бульвар, Лаура подхватывает чемодан и парасоль миссис Фокс и вперевалку выбирается на перрон. Эммелин следует за ней, лишь слегка опираясь на палку, ибо на всем пути от Лондона она отдыхала; собственно говоря, чувствует она себя так хорошо, что одни лишь жалостливые взгляды железнодорожных кондукторов и напоминают ей, насколько несомненна для всех на свете ее болезнь.

Отец снял для нее номер в отеле, который стоит почти у самого пляжа, и загодя отправил туда лекарства, дабы они ожидали ее близ непривычной кровати. Что же до питания Эммелин, Лаура получила указание есть так часто, как ей захочется — и даже чаще, — дабы у миссис Фокс возникало искушение разделять с ней трапезу, будет ли таковая составляться из лакомств, купленных у бродящих по пляжу лоточников, или заказываться по меню гостиничного ресторана. Однако самое главное, — чтобы миссис Фокс отдыхала, сидя в каком-нибудь тихом местечке у самого моря столько, сколько она сможет вытерпеть. И ни в коем случае не следует ей заходить на те участки пляжа, что отведены для купания, и присоединяться к отчаянным сорвиголовам, которые и впрямь решаются вступить в воду. Если ей станет совсем уж нестерпимо скучно, она может — с благословения доктора Керлью — наблюдать за отважными дамами, которые, облачась в купальные костюмы, выскакивают из накрытых тентами купальных машин и устремляются к безумно опасному мелководью. Самой же ей надлежит сохранять верность сухотелому большинству, не покидая той безопасной части пляжа, где дети возводят песочные замки в местах, для волн недосягаемых.

Сухотелое большинство возрастает в числе с каждой минутой, умножаясь под жарким солнцем. Пока Лаура и миссис Фокс идут по ведущему к пляжу мощеному бульвару, их обгоняют десятки мужчин и женщин, одетых так, точно они собрались провести день на скачках. Одни несут под мышками складные кресла, другие — книги, а то и пюпитры для письма. Кажется, что на каждый десяток курортников приходится по одному лоточнику. Ломовые лошади тянут купальные машины к дамскому пляжу, за ними вышагивает квартет трубачей, исполняющих гимны в ритме, который задает музыкантам мерно потряхиваемая шляпа с монетами.