Йестердэй - Василий Сретенский

Что я помню о Ямках

Снег. Много снега. Сугробы. Метели. В моем раннем детстве зимы были холодные и снежные. Поэтому – теплые чулки на застежках, как у мамы, рейтузы, свитер, шубка, валенки. Мы с мамой бежим по темным улицам. Она опаздывает на работу, я – в детский сад, на завтрак. Рыбий жир столовой ложкой из собственной бутылочки с фамилией на этикетке. Шкафчик для одежды с вишенкам, нарисованными на дверце. Шкафчик с самолетиком мне так ни разу и не достался.

Школа. Снежинки из бумаги, приклеенные на окна нашего класса, первый этаж, в конце коридора, перед дверью в спортзал. Лист бумаги складываешь так, так и так, потом вырезаешь ножницами несколько кусочков, разворачиваешь – снежинка готова. Такая же не похожая ни на какую другую, как настоящие.

Стадион у дома. Трибуну для зрителей строили лет пять. Мы ходили туда кататься на санках и фанерках. Доходишь до верхнего ряда и вниз, а там внизу – метровый разрыв между трибуной и землей, и весь этот метр летишь, как в пропасть. Руки и ноги замерзали до иголочек. Нет, иголочки приходили позднее, дома у батареи, а пока восхитительное (в детстве) чувство деревянности пальцев, носа и губ.

Елка. Ее приносит отец с елочного базара у станции, отправляясь заранее, за три часа до открытия, записываться в очередь. Когда мне исполнилось тринадцать, он сказал, что теперь моя очередь. Я пришел на станцию в шесть утра, записался сто двадцать четвертым, ходил греться в соседний подъезд и все равно, когда подошла моя очередь, не чувствовал ни рук, ни ног. Я нес елку домой и плакал. Не от горя. Не от боли. Просто было так холодно, что слезы сами текли и застывали на щеках.

Коньки на том же стадионе. Все футбольное поле – ледяная площадка. У Ваньки и Марата – канадки. У меня и Васьки – беговые «ножи». Мы в секцию тогда ходили, нам выдали.

Весна. Канал, непременное гулянье по льдинам, отстающим от берега на метр или два. Попытки плыть куда-то на непонятно из чего сделанных плотах. Сапоги, полные воды и льдинок, мокрые носки на батарее. Купанье в мае, с последующей попыткой высушить трусы на огне костра. Вот сейчас я думаю, если мы все равно голышом вокруг костра скакали, зачем было купаться в трусах? Марат тогда трусы подпалил. А Васька слег на неделю с температурой под сорок. Искупались.

Поход за березовым соком в апреле, пятью годами позже. Трехлитровая банка, нож, сапоги по колено. Два часа туда, два надреза на березах, потом провалились по пояс в какую-то яму с водой и всего-то час двадцать бежали домой.

Лето. Запах стоячей воды у автоматов с газировкой. Игра в расшибалку свинцовыми битами. Фруктовое мороженое по семь копеек. Ежедневный поиск двух копеек к пяточку. Овраг за стадионом. Все время что-то горит: трава по краям оврага, толь, утащенная со стройки. Горящая смола капает на руку, вот отметина так и осталась. Костер из досок с той же стройки. Плавиться парафин. Мы делаем «кулаки»: опускаем по очереди кисть правой руки в горячую жижу, ждем, пока она высохнет, и опускаем снова. Так в Испании, я видел, делают фигурные свечи.

А вообще-то лето – это не Ямки. Пионерский лагерь, деревня бабушки под Курском, море… МОРЕ. Там нет пыли и комаров. Там кипарисы, магнолии и абрикосы. Раковины, рядами разложенные на парапете. Стайки рыб у волнореза. Соль на коже и в волосах, сожженная солнцем кожа. Очередь в закусочную. Борщ по-московски с сосисками и пельмени с уксусом.

Но в сторону.

Осень. Осень не помню. Не люблю. Впрочем, нет. Парк. Дубы, клены. Листья шуршат, птицы скрежещут, желуди просто так лежат. Старшая группа детсада. Нас вывели в парк через дорогу и с пакетами… нет, не было тогда целлофановых пакетов. С мешками для обуви в руках. У меня ситцевый, у Васьки – капроновый. Как плащ. Воспитательница просит собрать желудей для поделок. Я пять штук поднял и чего-то задумался. Ну, вроде о том, что будет, если желудь в деревне под угол дома посадить, а он потом в дуб вырастет. Сможет он дом перевернуть? Смотрю, а Васька несет полный мешок желудей. Сколько их там было: сто? двести? И так мне обидно стало. Что ж я толком собраться не успею, а Васька уже мешок тащит. Бросил я свои пять желудей и дал себе страшную клятву: никогда! Никогда не собирать желудей! И не собирал.

[пауза]

Так. Сеанс связи с редакцией. Полная тишина…

– Привет Пол, слушай, тут у нас запарка, но я все помню, давай завтра или лучше…