Огнем и водой - Дмитрий Вересов

Внезапно он вспомнил, кто он такой. Роберт Додж, торговец из славного Эдинбурга, столицы Шотландии, города всемилостивого короля Якова, который ныне занимает престол всей Британии.

Роберт Додж был женат и имел троих ребятишек, коих воспитывал в страхе Божьем. Страх Божий был теперь актуален в стране, получившей в правители человека, который искренне верил в ведьм и колдунов. Первым делом король Яков приказал сжечь книгу Реджинальда Скотта, в которой тот уверял, что ведьмы и колдуны, по большей части, невинные жертвы собственного слабоумия или злой молвы. Сэру Реджинальду повезло, он скончался за четыре года до вступления на престол Якова Первого, а не то и его участь была бы под большим вопросом. Его книга была и в доме у Роберта Доджа, и он лично бросил ее в огонь камина, чтобы чего не вышло.

А в Лондон прибыл, как считал, удачно – прямиком к казни фаворита покойной королевы, сэра Уолтера Рели, – и был уверен: теперь будет что рассказать дома. Сэра Рели должны были сначала повесить, затем живым вынуть из петли, вырвать внутренности и сжечь, а уже потом четвертовать. К сожалению, в последний момент это увлекательное зрелище было отменено и не по причине плохой погоды. Настроение у короля было куда переменчивее лондонского климата, и сэр Рели остался коротать дни в Тауэре.

Ну а Роберту Доджу пора возвращаться домой. «Нужно не забыть купить гостинцы для семьи», – подумал машинально Кирилл, который вынужден был сейчас существовать в двух ипостасях – собственной и недалекого шотландского торговца. Он постарался заглушить воспоминания Роберта Доджа и направился туда, куда ноги сами несли – в трактир недалеко от «Глобуса».

На память пришла долгая и интересная дискуссия с Джейн. Вообще, дискуссии с Джейн всегда были такими – долгими и интересными. Для Маркова было большой новостью, что авторство пьес Шекспира на Западе подвергается сомнению вот уже много лет, и горы бумаги исписаны по этому поводу. Джейн обнаружила неплохое знание вопроса, которому, похоже, ее преподаватели уделяли больше внимания, чем вопрос заслуживал. Она привела несколько доводов противоборствующих сторон – тех, кто выступал в защиту Уильяма Шекспира из Стратфорда, и их противников, кто пытался доказать, что все его вещи на самом деле написаны не то королевой Елизаветой, не то Кристофером Марло, который не был на самом деле убит, как принято считать, в случайной ссоре, а скрылся в Европе и продолжал творить под псевдонимом. А вообще претендентов было море!

«Вот тебе и случай выяснить все досконально», – подумал Кирилл, но при мысли, что может, и правда, наткнуться на собственной персоной Вильяма нашего Шекспира, оробел. Одно дело общаться с никому не известными представителями эпохи, с ними легко абстрагироваться, забыть о том, что все они, по сути, мертвецы, чьи кости давно обратились в прах. И совсем другое – говорить с человеком, чье имя он знал с детства. Стоит ли вообще искать с ним встречи? А что, если он окажется спесивым, напыщенным или наивным до глупости? Гений необязательно должен быть приятным человеком!

Размышляя так, Роберт Додж, он же Кирилл Марков, прошел за каким-то франтом в трактир, наполненный запахом жареной рыбы. В углу за столом дымил трубкой седой мужчина, от которого, вероятно, можно было услышать много интересного о разгроме Великой армады или походах Дрейка. «Все они мертвецы», – хотел напомнить себе Марков еще раз, но, оглядев присутствующих, тут же поправился. Нет, никакие это не мертвецы, обыкновенные живые люди. Если кто здесь и должен вызывать изумление, так это он сам – человек, который еще не родился на свет.

Качая бедрами, к Кириллу подплыла гулящая девка, лицо которой неожиданно напомнило ему Джейн. «Может, – подумал Кирилл, – это и правда ее прапрапра… бабка. А почему бы и нет? Корни известных родов часто уходят на самое дно общества…» Вспомнилось, как сама Джейн Болтон, узнав, что о предках Маркова известно не так уж и много, предположила, что среди них вполне могли быть англичане. «Нет, ты послушай! – говорила она серьезно. – Марков! Звучит как производное от mark!» А может, и права она – сколько заграничных фамилий было переиначено на Руси. Может, и был среди его далеких предков какой-нибудь Джон Маркоу, который осел потом в Петербурге…

– Эй, шотландец, у тебя глаза мутные, словно ты уже хорошо принял! – Здешняя «Джейн» взяла его под руку. – По-моему, тебе пора в постельку…

Кирилл понял, что еще немного, и эта девица действительно возьмет его в оборот. Он попятился и толкнул старика, который как раз входил в заведение.

– Похоже, ты напугала шотландца, Мэгги! – расхохотался моряк с трубкой.

Марков извинился перед стариком и решил в качестве компенсации угостить его. Кошелек Роберта Доджа был туго набит, так что Марков не испытывал угрызений совести.

Старик кивнул согласно. На нем был потертый камзол и яркий плащ, который он придерживал одной рукой – плащ был для него длинноват и в противном случае волочился бы по полу. Плащ при ближайшем рассмотрении оказался пурпурной тогой, но, кажется, никого в этом заведении это не удивляло. Никого, кроме Маркова.

– Плащ Цезаря! – сообщил старик, явно довольный реакцией приезжего. – Я бы позаимствовал из свободного реквизита что-нибудь менее броское, но не нашел!

– Вы актер? – спросил заинтересованно Кирилл.

– Нет, сэр! Вы говорите всего лишь с переписчиком, но смею заверить, что и мой скромный труд тоже имеет значение!

– Я в этом не сомневаюсь! – согласился с жаром Марков.

Старик причмокнул губами и, достав не первой свежести платок, стер с бороды капли пива.

– Я вижу, вы интересуетесь театром, сэр! А я принял вас за торговца! Хотя, если рассудить, почему бы торговцу не дружить с Мельпоменой? Я вижу в ваших глазах блеск, и это не блеск гиней, готов поклясться!

Кирилл огляделся и негромко, вполголоса произнес несколько строк из «Гамлета».

– О, – старик был, и в самом деле, удивлен. – У вас хорошо поставлен голос и есть страсть, но мне кажется, эту роль следует читать немного иначе. Между нами, – он снизил голос до таинственного шепота, – мне кажется, что никто не читает ее как надо, но, может быть, у вас получится!

Он подмигнул.

– Я, право… – начал Марков, несколько смущенный его напором.

Но старик не слушал. Расправляясь со второй кружкой эля, он продолжал рассуждать о принце датском и его семейных проблемах с таким видом, словно принц жил на соседней улице.

– …Гамлет не отрешен от жизни, напротив – в нем ее больше, чем в ком-либо из его окружения. Понимаете? Но на самом деле этого сумасшедшего принца можно представить в каком угодно качестве! Странно, правда, – персонаж, который являет нам пример стойкости убеждений, податлив в плане трактовки, как никакой другой. Мечтатель увидит в нем романтика себе под стать, моралист – поборника нравственной чистоты, хотя, между нами, чистоты в нем не так уж и много, ну и так далее… И играть его будут соответственно с собственными представлениями! А он был человек, как вы или я!