Улисс из Багдада - Эрик-Эмманюэль Шмитт

— Саад Саад?

— Да.

— Здравствуй, я Амин, двоюродный брат Лейлы.

Я посмотрел на него, и вдруг боль вспыхнула в черепе, в висках застучало, все заболело. Вместо ответа я поморщился и схватился за виски.

— Тебе нехорошо?

Я сполз на землю по стенке. Он сел на корточки напротив и посмотрел на меня. В это время боль уходила медленными волнами, как будто нехотя.

— Ничего, пройдет…

— Ты дрался? — осведомился он с робким уважением.

— Нет, проходил стажировку.

В несколько фраз, не задумываясь, я вывалил на него тот заученный урок, который пережевывал в последние дни: что хочу посвятить себя стране, что борюсь против американских угнетателей, что готов жизнь отдать, чтобы выдворить их и установить правительство, которое будет уважать нашу страну и Пророка, — словом, я рефлекторно выдал ему все ту же басню, призванную оградить меня от страданий.

После нескольких удивленных гримас он одобрительно кивнул. Повисло молчание. Время от времени он с беспокойством оглядывался по сторонам, как будто не мог понять, что он здесь делает. Я наугад задал ему вопрос:

— У тебя какое-то конкретное дело?

— Нет…

— Ты случайно здесь оказался?

— Тоже нет… Я… я просто хотел сказать тебе… я тоже… как ты… скучаю по Лейле.

— Как я? Вряд ли!

— Как брат… Прости меня, я понял, что мысль была глупая. Никому из нас не хочется…

— Да, это ни к чему! — подытожил я.

При этих словах я встал, кивнул ему и, не оборачиваясь, поднялся к себе, не подозревая при этом о настоящем поводе для его прихода: я узнал его только много лет спустя.

Семья встретила меня ликованием, ибо они опасались, что случилось худшее, и после некоторых невнятных объяснений я позволил женщинам лечить себя и нежить. Об основном я не сказал ничего, просто сообщил матери, что попытался кое-что предпринять с целью эмигрировать.

На рассвете, когда ноги мои стали гореть как в огне, я потащился в ванную и приготовил в тазике с горячей водой смесь из лимонника и горчичных зерен. Когда я погрузил туда ступни, появился отец.

— Не делай этого ни в коем случае!

— Не парить ноги в горчице?

— Не ходи в террористы!

От пальцев к сердцу шло блаженство. Я несколько секунд смаковал его, потом прошептал:

— Но ты ведь сам мне на это намекал, разве не так?

— Черт, сынок! Что ж ты никак не ухватишь с первого раза, о чем я тебе толкую!

— Потому что ты вначале говоришь неясно! Всем это известно. Да и тебе самому.

— Дурья твоя башка, я не советовал тебе записываться в террористы.

— «Продай твое тело, молодость, силу» — это что значит? Был бы я девушкой, вообразил бы, что ты посылаешь меня в бордель. Счастье еще, что я мужчина…

Мать просунула голову в дверь и спросила меня со сдержанным беспокойством:

— Заболел, Саад?

— Нет, мам.

— Ты говоришь сам с собой.

— Нет, это я с…

Я умолк. Она догадалась. Обвела глазами пустую комнату.

— Ах, он был здесь?

— Да.

— Передай привет от меня и скажи, что вечером я жду его.

— Непременно передам.

Когда мать исчезла, отец несколько минут помедлил, потом вернулся. Хотя лицо его и выражало обиду, сам он успокоился.

— Прости, сын, я неверно выразился. Я не хотел подтолкнуть тебя к терроризму.

— Жаль. Это неплохой способ.

— Омерзительный. Саад, сын мой, плоть от плоти моей, кровь от крови моей, знаешь ли ты заповеди идеального террориста?

— Нет.

— Их всего семь. Считаешь ли ты себя способным принять их?

— Продолжай.

— Первая: больше одной мысли не держать. Начиная с двух, люди начинают думать, а фанатик не думает, он знает. Вторая: уничтожать все, что противоречит этой идее. Не допускать иных точек зрения, тем более противоположных. Третья: убивать всех, кто против идеи. Противники недостойны жить, потому что представляют опасность для идеи, для безопасности идеи. Четвертая: идея лучше, чем жизнь, в том числе собственная. Стать фанатиком — это найти ценность, которая дороже конкретных людей. Пятая: не бояться насилия, ибо оно — действенная сила идеи. У насилия всегда чистые руки, даже если они по локоть в крови. Шестая: считать, что все жертвы твоего справедливого гнева виновны. Если случайно кто-то из погибших разделял твои убеждения, то террорист, уничтоживший себя, это не невинная жертва, а второй мученик. Седьмая: не дать себе усомниться. Если чувствуешь угрызение совести, стреляй: убьешь одновременно и сомнение, и вопрос. Долой критическое сознание!

— Браво, папа, точно подмечено. Откуда такие познания?

— Наблюдал за теми, кто прибывает сюда, в царство усопших: при новой моде на камикадзе их ежедневно доставляют сюда пачками.

— Ты с ними беседовал?

— Сын, с террористом не побеседуешь, его надо слушать и поддакивать. И вообще, террорист ведет не диалог, а монолог.

— И там тоже?

— Где — там?

— У мертвых?

— Умереть — не значит стать умнее или глубже.

Подняв глаза к небу, он глубоко вздохнул и добавил:

— Для меня слушать их — просто чемпионат по скуке. А теперь ответь на мой вопрос: способен ли ты принять эти семь заповедей?

— Нет, конечно.

— Тогда бросай маскарад, мальчик мой, уходи скорее. Если человек развил в себе ум и чувство юмора, то в некоторые глупости вписаться невозможно.

— Однако как легко дать слово ненависти.

— Конечно, но твои антипатии слишком разнообразны, чтобы складываться в логическую картину. С одной стороны, ты ненавидишь американцев, убивших меня. С другой — тебе противны фанатики, из-за которых овдовели твои юные сестры. Как выбрать между двумя ненавистями, которые несовместимы?

— Так, может, лучше совсем без ненависти?

— Вот именно. В то утро, когда нам не дали договорить, я хотел предложить тебе другой ход: заняться определенными видами спекуляции, где как раз нужны люди подвижные и храбрые. Ты помнишь моего друга Шерифа эль-Гассада?

— Из музея?

— Да. Так иди к его брату Фахду эль-Гассаду. Это далеко не самый приличный человек, отнюдь, но в наше смутное время…

— Фахд эль-Гассад?

— Он изрядная сволочь, ужасно расстраивает родственников, особенно беднягу Шерифа. Но тебе он может пригодиться…

Подходя к расположенному на западе города музею, где я не был несколько лет, я думал, что совершаю ошибку. Обшарпанные стены, выбитые стекла, вывороченные решетки наводили на мысль, что здание, хотя и недавно построенное, пустует, однако у служебного входа в тесной сторожке виднелся Шериф эль-Гассад, отцовский друг, один из старейших охранников музея.