Улисс из Багдада - Эрик-Эмманюэль Шмитт

— Прости меня, Саад, ты покидаешь нас, а у меня нет ни гроша, чтобы дать тебе. Другие матери, сыновья которых покидали родину, давали им денег на дорогу, у меня же нет ничего. Я жалкая женщина, мне нечего дать тебе, кроме этого покрывала. Я никогда не была достойной матерью.

Я обнял ее и сказал, что ни за что не соглашусь с ее словами. Она заплакала у меня на плече. Ее слезы на вкус были грустными и горькими.

Потом я взял жалкий кусочек ткани и объявил:

— Я никогда с ним не расстанусь. Когда я поселюсь в Англии, я вставлю это покрывало в рамку из золоченого дерева, под стекло, и повешу посреди гостиной над камином. Каждый год первого января я буду показывать на него детям и объяснять: «Посмотрите на эту ткань: это покрывало вашей бабушки. С виду оно напоминает старую мерзкую тряпку, а на самом деле это ковер-самолет. На нем я перелетел континенты, чтобы поселиться здесь, дать вам прекрасную жизнь, великолепное образование в процветающей мирной стране. Если б не было его, вы бы не сидели сейчас счастливо вокруг меня».

— Прощай, Саад, сын мой.

— До скорой встречи.

И я обнял ее в последний раз.

5

Быстрый, юркий джип втягивал в себя дорогу и отбрасывал пыль.

Я стоял голый по пояс, высунувшись в люк на крыше, чтобы лучше чувствовать скорость, глотать километры и пить ветер, утолявший мою жажду.

Поскольку никто не встретился нам на пути, Багдад навсегда скрылся за горизонтом, мы мчались в новые, мирные, дружественные места, и, если бы не вехи на пути и не следы, которые мы находили, можно было подумать, что мы едем по нехоженой земле — новой, неведомой, сотворенной для нас в то же утро. Бывали минуты, когда под рык мотора, рассекая утесы, бегущие в стороны, как стайки рыб, я чувствовал себя хмельным и непобедимым.

Хабиб и Хатим, два моих товарища-шофера, так часто проделывали этот путь, что знали, какую дорогу надо выбрать, чтобы избежать преград и контрольных пунктов.

— Здорово ты водишь машину! — прокричал я в ухо Хабибу. — Где получил права?

Он рассмеялся:

— Да разве нужны права, чтобы трахаться? Мужику водить машину так же просто, как заниматься любовью. — Слыхал, Хатим, о чем спрашивает парень?

— Йес, мэн!

Мы встали на краю пустыни.

— Перерыв, — заявил Хабиб. — Немного отдохнем.

— Йес, мэн!

— Саад, сходи к колодцу, который находится вон там, за утесами, наполни все бидоны.

— С удовольствием! — воскликнул я.

— Хорошо, мэн.

Я обрадовался, что мне наконец нашлось занятие. На что я был нужен? Зачем Фахд добавил меня к обычным своим перегонщикам? Хабиб и Хатим знали свое дело и справлялись с ним лучше, чем мог это сделать я.

Пока они лежали под деревом и курили (Оу, мэн, хорошо!), я, не жалея сил, бегал между машиной и колодцем, расположенным в ста метрах выше. Наполнив последний бидон и зная, что выполнил поручение, я решил помедлить несколько минут, прежде чем вернуться к багажнику, и помыть ноги в лужице, которая булькала возле края колодезной кладки.

Я растирал пальцы ног, когда появился отец и сел справа от меня.

— Ну что, сынок, гостим у лотофагов?

— У кого?

— У лотофагов.

— Ты не можешь говорить, как обычные люди?

— Стараюсь избегать.

— А тебя не смущает, что люди тебя не сразу понимают?

— Радует. Обнаружить глупца, выявить невежду, загнать в угол посредственность — всегда было для меня изысканнейшим из наслаждений.

— И все же, папа, слова созданы, чтобы люди понимали друг друга.

— Глупости! Слова созданы, чтобы различать людей и распознавать избранных.

— Прелестно! Значит, ты считаешь меня, который не всегда тебя понимает, ниже себя?

— Вот именно. И это тоже входит в число моих наслаждений.

— Ты ужасен.

— Нет, я тебя учу, воспитываю, совершенствую. Ты обратил внимание, что я не покидаю тебя, хотя ты топчешься на месте?

— Мм…

Вечер подбирался издалека — приглушая свет, наполняя пустыню странной тишиной, гася бормотание и без того скудной жизни. Тень у подножия утесов мало-помалу ширилась — синела, серела, проявляя неведомые выступы и впадины. Казалось, ночь не спускается с неба, но поднимается от земли, неся смертельную тоску, пронизывающую больше, чем холод, тоску бесцветную, тоску такую, что хоть волком вой.

Я обернулся к отцу и улыбнулся:

— Я замечаю, что ты решил странствовать со мной. Поедешь до самого Лондона?

— А вдруг я тебе пригожусь, а?

— Ты перестанешь приходить к маме?

— На время.

— Ей будет грустно.

— Она грустила и до того, как я ей сказал об этом: она скучает по тебе, Саад.

Внезапно мне стало так стыдно за то пьянящее чувство бегства из Багдада, что я испытал в начале странствия. Папа заметил эту ностальгию, приправленную чувством вины, и стал балагурить:

— Да что толку, мать твоя как при жизни меня не слушала, так и теперь слушает не больше. Рядом ли я, далеко ли, она пропускает мои слова мимо ушей и рассуждает вместо меня. Так что я заявил ей, что будет больше пользы, если я пойду с тобой, сын.

— Спасибо.

— Не спеши радоваться. Я сопровождаю тебя, но не одобряю предпринятую тобой экскурсию. Я сужу ее весьма сурово. Ты не образец, мой сын!

— Не образец чего?

— Не образец иракца. Представь, что все поступят как ты: Ирака не будет.

— Да Ирака и так нет.

— Сын!

— Прежде чем стать образцовым иракцем, мне бы хотелось стать образцовым человеком. Я хочу иметь возможность трудиться, зарабатывать деньги, помогать семье, содержать женщин, работающих по дому, и детей, которым надо учиться. Ты считаешь мое поведение недостойным?

— Нет, но я думал о стране…

— Ты не прав. Что такое страна? Случайность, которой я ничем не обязан.

— Сын, не морочь мне голову! Поездка, которую я по-прежнему не одобряю, начинается плохо, с парой никчемных балбесов и грузом, который всучил вам подлый Фахд!

— Что? Перевоз предметов искусства? Бывает и похуже.

— Да, бывает и похуже, и ты вляпался в это по самые уши!

— Не понимаю.

— И так всегда! Я все тебе сказал, а ты ничего не понял.

Он исчез, оставив меня в замешательстве и тревоге, раздираемого догадками с привкусом горечи.

Проведя полчаса за безрезультатными попытками разрешить сомнения, которые он заронил, я вернулся к спутникам. Они курили в вечерней тени — сосредоточенно, молча.