Над горой играет свет - Кэтрин Мадженди

Какое-то время мама ходила в церковь. Никто из нас больше туда не рвался, мама и не настаивала. Мы оставались дома с папой, разыгрывали пьесы Шекспира. Мика был Гамлетом и читал монолог «Быть иль не быть». Я играла его маму, которую в конце отравили. Энди убивал Гамлета мечом, а папа изображал всех остальных персонажей.

После последнего своего визита к баптистам (это было в воскресенье) мама вернулась разъяренная, как кошка, которую облили водой. Отправилась сразу на кухню, а оттуда вышла в гостиную с наполненным полосатым стаканчиком, в котором плавала одинокая ледышка, выпила в два глотка. Пустой стакан она шмякнула прямо на мою раскраску, я заехала кисточкой за контур, пони получился горбатым.

— Ну и тупица этот Фостер Дьюрант, — прошипела мама.

Пришел папа, он стриг лужайку. Пока мама готовила мясной рулет, пюре и зеленую фасоль, он потягивал коктейль.

Почему Фостер Дьюрант тупица, мама не сказала, но я и сама могла бы ей сказать почему, я давно это поняла. Остаток дня прошел тихо, больше не возникало никаких разговоров насчет церкви и проповедников, я вздохнула с облегчением.

Когда я легла, папа пришел мне почитать. Сказал, что Шекспира хочу слушать только я. Раскрыв книгу, он любовно разгладил страницу и отпил из стакана, чтобы прочистить горло. И вот что он прочел: «…сказать о человеке, любившем неразумно, но безмерно; не склонном к ревности, но доведенном до исступленья…»[9]

Я почти сразу провалилась в сон.

Накануне лета все у нас пошло наперекосяк. Началось вот с чего: мама побежала в ванную, и ее там вырвало. Потом она вернулась в спальню, я принесла ей воды и соленый крекер. На следующее утро маму опять тошнило, она велела не говорить папе.

Так оно и продолжалось, но однажды мама, выйдя из ванной, упрямо вскинула свой острый подбородок. Я пошла за ней на кухню. Она доставала из шкафа и холодильника продукты и пакетики, все для картофельных хлебцев и для сдобного хлеба. Для хлебцев она почистила несколько картофелин, порезала, положила их в банку, туда же добавила муку, соль, сахар, соду и разрыхлитель, налила теплой воды и кипяченого молока, потом закрыла банку крышкой и поставила ее в кастрюлю с горячей водой. Это все должно было потомиться, прежде чем мама начнет готовить тесто.

Пока грелась эта закваска, мама успела размешать дрожжи для сдобного хлеба с корицей. Повеяло ароматами бабушки Фейт. Потом я ее увидела. Она стояла рядом с мамой и смотрела, как мама мешает разведенные дрожжи. Потом она отвернулась и медленно покачала головой. Это означало, что нас подстерегает какое-то несчастье.

Наконец сдобное тесто было готово, мама сказала:

— Теперь бей не жалей. Надо выбить из теста воздух, оно пыхтит и чавкает, как собака, буду колотить, пока не умолкнет. — Мама мяла его и била в три захода. — А когда забродит закваска в банке, начну готовить хлебцы.

— Мам, ты меня научишь?

— Когда-нибудь обязательно.

— А почему не сейчас, мамочка?

Она резко выдохнула.

— Сейчас у меня нет настроения. Все, не мешай думать.

В ту субботу мы с мамой были одни. Папа отправился на работу, Мика с Бастором пошли к ручью ловить саламандр. Я попросила его набрать гладких камушков. Иногда он приносил мне пригоршню, иногда забывал. Энди находился у миссис Мендель, она угощала его молоком и печеньем. Она пекла очень вкусное овсяное печенье. Меня тоже приглашали, но я осталась с мамой, боялась, вдруг ей снова станет плохо.

— Мам, и как ты можешь столько его колотить?

— Я же тебе сказала. Так легче думать. — Она снова запустила пальцы в клейкое месиво.

— А о чем ты думаешь?

— О том, что не твоего ума дело.

— А почему оно не моего ума?

— Марш отсюда, иди играть. Твоя болтовня мешает мне думать.

Я состроила обиженную гримасу, очень обиженную, но это не подействовало.