Хорошая работа - Дэвид Лодж

Он протягивает руку и кладет ее поверх рук Робин. Она смотрит на три руки с таким безразличием, словно это не живые руки, а натюрморт. Может, этот жест — всего лишь домашняя заготовка? Или где-то здесь, в кабинете, находится диванчик, на котором происходят утверждения в должности? Судя по всему, нет, потому что Филипп Лоу сразу же убирает руку, встает и подходит к окну.

— Должен сказать, быть деканом в наши дни — сомнительное удовольствие. Только и делаешь, что приносишь людям дурные вести. Еще Шекспир заметил, что «дурные вести нередко вестнику грозят бедой…»

— «…когда он их несет глупцу иль трусу»[6], — Робин цитирует следующую строку из «Антония и Клеопатры», но, к счастью, Филипп Лоу ее не слышит. Он задумчиво смотрит в окно, на центральную площадь кампуса.

— Порой мне кажется, что к моменту моего выхода на пенсию я проживу полный жизненный цикл вместе с послевоенным высшим образованием. Когда я сам был студентом, провинциальные университеты наподобие Раммиджа только вставали на ноги. В шестидесятые годы я видел, как они росли, крепли, строились. Вы, наверно, не поверите, но тогда мы в основном жаловались только на шум со строительных площадок. А теперь все стихло. Не за горами тот день, когда к нам пришлют бригады для сноса.

— Тогда я тем более не понимаю, почему вы не поддерживаете забастовку, — бурчит Робин. Но Филипп Лоу, видимо, решает, что она сказала что-то другое.

— Совершенно верно. Это сродни теории «большого взрыва» Вселенной. Говорят, что в определенный момент она перестанет расширяться и снова начнет сжиматься до первоначального размера. Отчет Роббинса стал нашим «большим взрывом». Мы начали сжиматься.

Робин тайком поглядывает на часы.

— А может, мы угодили в черную дыру, — продолжает Филипп Лоу, увлеченный полетом своей астрономической фантазии.

— Прошу меня извинить, — перебивает Робин, вставая со стула, — но мне нужно подготовиться к лекции.

— Да, да, конечно. Прошу прощения.

— Ничего страшного, просто я…

— Да, да, это моя вина. Не забудьте сумочку.

С улыбками, кивками и явным облегчением от того, что неприятный разговор позади, Филипп Лоу провожает Робин до двери своего кабинета.

Боб Басби все еще возится у доски объявлений, прикалывая старые бумажки вокруг новой. Он похож на садовника, пересаживающего цветы на клумбе. Увидев Робин, Боб с любопытством смотрит на нее, вскинув брови.

— Не кажется ли вам, что Филипп Лоу туговат на ухо? — спрашивает Робин.

— Ну да. И последнее время стало гораздо хуже, — кивает Боб Басби. — Это такая высокочастотная глухота. Гласные он слышит, а согласные — нет. И старается по гласным догадаться о том, что ему говорят. Частенько ему мерещится то, что он хотел бы услышать.

— От этого разговор напоминает стрельбу наугад, — говорит Робин.

— Вы говорили о чем-то важном?

— Нет, о пустяках, — отвечает Робин, потому что не хочет делиться с Бобом Басби своим разочарованием. Вместо этого она невозмутимо улыбается и проходит мимо.

Перед дверью ее кабинета притулились у стенки несколько студентов, кто-то даже сидит на полу. Подойдя, Робин насмешливо смотрит на них, потому что прекрасно знает, зачем они явились.

— Привет, — здоровается она сразу со всеми, одновременно вылавливая в кармане куртки ключ от кабинета. — Кто первый?

— Я, — откликается симпатичная темноволосая девушка, одетая в джинсы и безразмерную мужскую рубашку, похожую на блузу художника. Вслед за Робин она заходит в кабинет. Здесь все так же, как и у Филиппа Лоу, только комната поменьше. Она даже слишком мала для всей той мебели, которая в нее втиснута: письменный стол, книжные шкафы, каталожные ящики, журнальный столик и с десяток жестких стульев. На стенах плакаты самых разных движений — ядерного разоружения, борьбы за свободу женщин, движения в защиту китов — и огромная репродукция «Леди Шелотт» Данте Габриэля Россетти, которая кажется здесь совершенно неуместной, пока вы не услышите объяснение Робин: она являет собой ярчайший образец мужского представления о женственности.

Девушка по имени Мерион Рассел сразу же берет быка за рога:

— Мне нужно продлить срок написания курсовой работы.

Робин тяжело вздыхает.

— Я так и думала.

Мерион постоянно опаздывает с курсовыми, хотя и не без причины.

— Понимаете, я в каникулы работала на двух работах: днем на почте, а по вечерам в пабе.

Мерион не получает стипендию, потому что ее родители весьма обеспеченные люди, но живут они отдельно не только друг от друга, но и от дочери. Поэтому Мерион вынуждена подрабатывать то там, то тут.

— Вы же знаете, что для продления срока нужна причина медицинского характера.

— А я страшно простыла сразу после Рождества.

— Справки у вас, конечно, нет.

— Нет.

Робин опять вздыхает.

— Сколько вам нужно времени?

— Дней десять.

— Могу дать неделю, — говорит Робин, выдвигает ящик стола и достает нужный ей бланк.

— Спасибо. В этом семестре я постараюсь не опоздать. Нашла хорошую работу.

— Хорошую — это как?

— Часов меньше, а денег больше.

— И что это за работа?

— Ну, это… типа фотомодели.

Робин перестает писать и впивается в Мерион пронзительным взглядом.

— Надеюсь, вы отдаете себе отчет в своих действиях?

Мерион хихикает.

— Ой, это совсем не то, что вы подумали.

— А что я подумала?

— Ну, то самое. Порнуха.

— Уже легче. И что же тогда?

Мерион опускает глаза и слегка краснеет.

— Ну, это нижнее белье.

Перед глазами Робин встает очень зримый образ собеседницы, которая сейчас одета вполне мило и практично. Робин представляет ее затянутой в латекс и нейлон, с полным фетишистским набором — браслетами, панталонами, подвязками и чулочками, — в который галантерейная промышленность пытается упаковать женское тело и выставить его в модных магазинах на обозрение вожделеющих мужчин и безжалостных женщин. На Робин накатывает волна сочувствия, смешанная с запоздалой жалостью к себе. Ей мерещится тайный государственный заговор с целью эксплуатации и притеснения молодых женщин. Начинает давить в груди, на глаза наворачиваются слезы. Робин встает и заключает обалдевшую Мерион Рассел в свои объятия.

— Даю вам две недели, — наконец объявляет она, садится и шумно сморкается.

— Ой, Робин, спасибо вам! Это просто потрясающе.