Безумие - Елена Крюкова

Замолчали. Смущенно переглядывались.

Там какое-то нехорошее слово спряталось, что ли? А, его рисуют на всех заборах! На стенах и на асфальте! На форзацах книжек и на полях тетрадок! На тюремных кружках и на лагерных ложках! Значит, это очень знаменитое слово. Русское!

– …Рубль!

Крикнул, вытянув надо всеми длинную гусиную шею, моряк, а ныне художник Колька Крюков, выкрикнул громко, весело – да покраснел, весь залился краской цвета знамени, сам обратился лицом в живое, волнующееся на ветру знамя.

На каком ветру? А разве тут ветер?

По залу гулял ветер. Ломал елке ветки. Выкорчевывал ее с корнем из потолка. Больные закрывали от ветра головы руками.

Кто распахнул окно? Может, тот маленький смешной доктор в белом колпаке, в шутовском, дурацком колпаке, что так похож на зайца, и заячьи уши торчком стоят и вдруг испуганно валятся на спину?

Нет! Это все Анна Ивановна! Нянечка, не надо! Зачем!

Метельные вихри ходили хороводом вокруг елки, а люди корчились и гнулись. Сгибались. Защищали ладонями лица от секущего ветра. Защищали друг друга. Обнимали. Закрывали руками, плечами. Закрывали собой.

Друг друга – спасали.

И так плотно обнялись, так слились, слиплись туго, клейко, сплавились, приварились, что теперь их было – не разорвать.

Сплошное месиво. Людское соленое, тяжело бьющееся море. Бьющее в берега крепких стен. В заслоны стали. В уступы льдов. В камни тюрем. В ветхие доски старых изб.

Хорошая жизнь. У нас у всех сейчас хорошая жизнь.

Вы слышите! Хорошая жизнь!

Мы все не безумцы. Мы все уже здоровы. Поняли, здоровы! И завтра нас всех отсюда выпишут! На волю! Потому что праздник! Потому что в праздник всех, всех выписывают!

Всех?! Кто тебе сказал?!

Кучнее сбивались. Обнимали друг друга за плечи. Прижимались лицами, щеками. Шептали друг другу в затылки: ничего, мы выстоим. Этот ветер – выдюжим! Не то еще сдюживали! И не то – сдюжим! Мы такие! Крепкая мы порода!

Ветер наваливался. Крутил и рвал шторы. Под ударами ветра под потолком начала дико, страшно раскачиваться нарядная, густо и щедро украшенная, единственная в мире елка.

Елка моталась, а ветер хотел сорвать ее с потолка. Бесился. Не мог.

Опять налетал. С елки вниз, на паркет и на головы больных, сыпались осколки.

Рвались снаряды. Рвались сети. Сыпались на землю, на слежалый снег отстрелянные гильзы.

Прижимались друг к другу люди.

Ветер, не надо, оставь, мы же люди!

Ветер, ты такой черт, но мы-то сильнее!

Ветер, убей нас, но наших детишек не тронь!

И нашу… елку…

Нянечка Анна Ивановна глядела на елку во все глаза. Сильный порыв ветра резко качнул дерево, и из его ветвей старухе под ноги свалился маленький мальчик. Игрушечный. Ватный. Весь обклеенный блестками. Легкий как перо. Анна Ивановна нагнулась и подхватила мальчика на руки. Сынок! Ты жив!

Притискивала к груди. Искала румяную ватную щечку губами.

Но молчал тряпичный ребенок; улыбался красными нарисованными губами; не говорил ничего. Не плакал, не стонал.

И ветер вырвал игрушку у старухи из сморщенных рук.

Ярился. Бил в плотную людскую волну. Кто кого?! Ветер нас – или мы ветер?!

Плыл под ногами паркет. Кренился Корабль. Мы не звери! Мы люди! Мы никогда не были зверями! Нас заставили! Нас обманули! Держитесь крепче! Мужайтесь! Он с нами все равно ничего не сделает! Он думает, это его праздник! Это наш праздник! Наш! Наш!

Стены рушатся. Больница падает. Все станет руинами. Через век. Через час. Зажмурьтесь крепко. Вы и так все видите. У вас сердца видят. Сквозь клетку ребер.

Ветер ударил в человечий громадный ком, и он заскользил, покатился по гладкому паркетному полу, валился из-под качающейся безумным маятником елки в угол, прибивался к стене, по стене размазывался белым блином, одним стоустым криком, одной гигантскою слезой.

Капитан остался один. Он стоял под колючим маятником. Сверху сыпались бесполезные игрушки. Усыпали ему плечи, грудь и спину осколками. Они яркими красными, зелеными, синими пятнами горели на чистом, накрахмаленном белом халате.

Его народ, его команда, вон она. Раздавлена. Расплющена. Проклята. А ты один. И ты еще стоишь. И елка, тобой, для смеху и пользы, к потолку привинченная елка сейчас упадет на тебя. Это шторм. Ты повел свой Корабль в сердце тайфуна. У тебя только один выбор; это значит – выбора нет.

– Анна Ивановна!

Старуха нянечка, шатаясь, встала со стула.

Шнур гирлянд из розетки выдернул ветер.

Анна Ивановна шла к Боланду по шнуру, как по лучу света во тьме.

Вилка из розетки выдернута, а гирлянды – горят!

Все равно горят!

Оба задрали головы. Оба изумленно глядели.

– Ян Фридрихович… видите… горят…

Боланд облизнул сухие губы.

– Анна Ивановна… дайте мне руку…

Старушка с трудом сделала шаг, еще шаг против шквального ветра.

Стена напротив них пошла трещинами, разломилась, как сухой пряник, осела и рухнула.

Ночь ворвалась внутрь зала всеми огнями. Праздник.

Огнями и лютым холодом.

Вот она рядом. Вот она тянет ему руку.