Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

— Вызовите Чизмана, — успевает сказать он Летти в те бесценные минуты, в которые напев фортепиано еще остается чарующим, еще не сменяется навязчивым, дергающим нервы арпеджио. — Я уезжаю.

Генри Рэкхэм — всего через несколько секунд после того, как минует пароксизм, но еще перед тем, как приток горестных сокрушений успевает привести его в чувство, — удивленно кренится вперед, услышав стук в дверь своего дома. «Какого дьявола?…». Никто не навещает его, никто! Надо полагать, тут чья-то ошибка.

Генри наспех приводит себя в порядок, старается принять достойный вид, однако найти домашние туфли ему так сразу не удается и потому он, подгоняемый упорствующим стуком, шлепает к двери в одних носках.

На ведущей к его порогу дорожке он, открыв дверь, обнаруживает озадачивающее его видение женской красы — двух юных дев со свежими личиками, двойняшек, быть может, едва миновавших отроческую пору, в одинаковых серых с красным шляпках и жакетах. Они стоят за накрытой подобием колпака тележкой, смахивающей на тачку цветочницы или на преувеличенных размеров детскую коляску, однако ни цветов, ни младенцев в ней не замечается.

— Прошу вас, сэр, — произносит одна. — Мы обращаемся к вам во имя страдающих от голода и холода детей и женщин Ская.

Ничего не понявший Генри приоткрывает рот и тут же прохладный ветерок захлестывает в прихожую, напоминая ему, увы, слишком поздно, что лоб у него покрыт обильным, отвратительным потом.

— Острова Скай, сэр, — поясняет вторая девушка певучим, совершенно таким же, как у сестры ее голосом. — Это в Шотландии. Многие семьи согнаны там с земли, сэр, и могут погибнуть этой зимой, она обещает быть очень суровой. Не найдется ли у вас ненужной вам одежды?

Генри, моргая, как идиот, краснеет от предчувствия, сообщающего ему: какой бы ответ он ни дал, говорить ему предстоит, заикаясь.

— Я от…отдал всю мою не…ненужную одежду… э-э… одной ле…леди, которая работает во многих благотворительных об…обществах. — Девушки смотрят на него без большого доверия, как если б они уже привыкли к тому, что от них пытаются отделаться подобными выдумками, но слишком хорошо воспитаны, чтобы оспаривать их.

— Миссис Эммелин Фокс, — жалко добавляет Генри в надежде, что это имя сможет все разъяснить.

— Прошлой зимой, — говорит одна из девушек, — населению острова пришлось питаться дилсеей.

— Водорослями, сэр, — подсказывает вторая, заметив недоумение Генри. Первая же тяжко вздыхает, отчего приподнимается ее прелестная грудь, и открывает рот, собираясь что-то добавить, однако разговаривать с ними и дальше Генри уже не по силам.

— Вы примете деньги? — хрипло спрашивает он, и тут к беседующим присоединяется кошка Генри и начинает тереться мордочкой о лодыжки хозяина, словно желая привлечь внимание к его необутым ступням.

Двойняшки обмениваются взглядами, означающими, по-видимому, что прежде им такого предложения ни разу не делали и они совершенно не понимают, как к нему отнестись.

— Мы вовсе не думали принуждать вас к этому, сэр… — произносит одна, опуская взгляд на дорожку, однако Генри, ухватившись за ее слова, как за знак согласия, уже роется в карманах брюк.

— Вот, — говорит он, извлекая на свет горсть мелочи, а с нею истертые едва ли не в пыль газетные вырезки и забытые в кармане почтовые марки. — Как вы полагаете, двух шиллингов будет довольно?

И тут же кривится, вспомнив, что еще мог бы он получить за эти деньги.

— Нет, возьмите три, — и Генри выуживает из кучки фартингов, пенсов и сора три блестящих монеты

— Спасибо, сэр, — в унисон произносят девушки, а та, что стоит ближе к нему, протягивает ладошку в перчатке. — Больше мы вас не побеспокоим, сэр.

— Что вы, какое же тут беспокойство, — отзывается Генри, и девушки, к великому его облегчению, уходят, катя перед собой тележку и покачивая в такт друг дружке турнюрами.

Захлопнув дверь, он возвращается в теплую гостиную — единственную в доме уютную комнату. У самого камина лежит на полу скомканный в шарик носовой платок. Генри, и не разворачивая его, знает — ибо сам бросил

туда платок лишь несколько минут назад, — что гот слипся от его осклизлого семени.

Он снова тяжело опускается в кресло, руки и ноги замерзли, голова пылает, в паху зудит; собственно, все его тело есть громоздкое соединение разномастных кусков плоти, негостеприимно объемлющее заляпанную липким семенем душу. В довершенье его стыда, в гостиную входит Киса и, направившись прямиком к испачканному платку, начинает любознательно обнюхивать этот комочек.

— Кыш, — буркает Генри и взмахивает ногой в шерстяном носке. — Это грязь.

Он выхватывает платок из-под носа кошки и снова сжимает его в кулаке. Стирать платок — задача для Генри непосильная; он готов еще идти на подобного рода хлопоты, когда измарывает ночную рубашку (что, собственно, и не позволяет ему нанять прачку), однако этот дешевый квадратик ткани вряд ли стоит унижения, которое он будет испытывать, наполняя свою металлическую ванну и отдирая покрытыми мылом ногтями комки цепкого семени. А как поступают прочие онанисты? Просто отдают свои склизкие тряпки служанкам, внушая им навечное презрение к хозяевам? Или такая несдержанность — явление в жизни наделенных сильной волей мужчин нечастое? Терзаемый жалким стыдом — уничтожать хорошую хлопковую тряпицу, когда столь многие бедняки (даже в Лондоне, что уж там говорить об острове Скай!) дрожат от холода, потому что им нечем залатать одежду, — Генри швыряет платок в камин. Платок, попав в самую середку докрасна раскаленных углей, шипит, чернеет, а после разворачивается, охваченный ярким пламенем.

Миссис Фокс умирает, и помочь ей он не может. Эта мысль преследует Генри неотступно — в часы наимрачнейшего отчаяния, в мгновения бездумной веселости, во сне и наяву. Миссис Фокс умирает, а он не может исцелить ее, не может развеселить, не может облегчить ее страдания. Она весь день лежит в шезлонге посреди отцовского сада или, если погода портится, — в том же шезлонге, но уже у окна унылой гостиной, глядя на едва различимый оттиск, оставленный ею на траве лужайки. Болей, о которых стоило бы говорить, миссис Фокс не испытывает, ей всего лишь до беспамятства скучно, уверяет она Генри между приступами мучительного кашля. Не хочется ли ей выпить крепкого бульона? — спрашивает он. Нет, крепкого бульона ей не хочется — и ему не захотелось бы, попробуй он хоть раз эту гадость. Чего ей хочется, так это гулять, гулять под солнцем; однако солнце уклончиво и, даже пробившись сквозь тучи, сияет лишь недолгое время, — миссис Фокс просит Генри потерпеть, пока она совладает с ды

ханием, но возможность прогулки быстро утрачивается. Говоря по правде, прогуливаться она уже не может, а он не может носить ее на руках. Один раз, только один, он робко предложил ей воспользоваться креслом-каталкой, и она отказалась — с резкостью, какой Генри за нею прежде не знал. Если бы мысль о том, что он обидит ее, не была ему столь ненавистна, Генри, пожалуй, обвинил бы Эммелин в грехе гордыни.