Понаехавшая - Наринэ Абгарян

Так уж получается, что жизнь иммигранта усеяна не только розами. Шипов на его нелегком пути покорителя столиц тоже не счесть. Да чего уж там скромничать — шипов раз в миллион больше, чем роз. Поэтому иммигрант чаще всего имеет вид несколько настороженный, если не взъерошенный. Мало ли что можно ожидать от горожан! Эвона ходят из себя расфуфыренные, глядят косо, складывают губы в презрительное «фэ»! Злые какие-то они, негостеприимные. Вроде всё у них есть — и прописка, и работа, и гражданство. А все равно злые!

Вот так приблизительно и думает иммигрант, не подозревая, какую бурю эмоций он вызывает одним своим видом в душах горожан.

Идет, к примеру горожанин в свою привычную булошную. В эту булошную его за руку еще бабушка водила, Варвара Петровна, царствие ей небесное. Сорок лет прошло, а ничего с тех пор не изменилось, редкое для столицы счастье, тот же деревянный крашеный забор да низенький каменный домик со скрипучей тяжеленной дверью, стукнет кто-то створкой, и вырывается на улицу горячий ароматный дух свежевыпеченного белого да чуть кислый, тяжеловатый — ржаного. Идет себе горожанин по родной улице, осеннее золотолистье ботинками поддевает, предвкушает ломтик швейцарского сыра на темной, щедро обсыпанной семенами кориандра горбушке бородинского.

Заходит в булошную. И в привычно русоволосой очереди цепляет взглядом настороженного иммигранта. Иммигрант, весь из себя встопорщенный, глаза от ответственности за непрошеную иммиграцию врастопыр, стоит непринужденно в очереди и прикидывается местным. Мимикрирует. Дабы не слишком выделяться из толпы, он одет во все самое лучшее — спортивный костюм, остроносые лаковые туфли, черная, вышитая золотыми «Гуччи» кепка. Рядом топчется жена в богатом атласном халате, надетом на платье с обильным воланом, волосы убраны под переливчатый платок, на ногах — кожаные тапки и шерстяные носочки с Микки-Маусами. Последний писк провинциальной моды.

Горожанин в замешательстве. Он явно не готов к такому визуальному экстриму, не затем он спешил в родную булошную, чтобы лицезреть провинциальное прет-а-порте. И губы его непроизвольно складываются в презрительное «фэ».

«Злые какие-то они, негостеприимные, — думает иммигрант, наблюдая вытянувшееся лицо горожанина. — Вроде всё у них есть — и прописка, и работа, и гражданство. А все равно злые!»

«Вот ведь страсти господни, — недоумевает горожанин, пристраиваясь в конец очереди, — и чего им дома не сидится? Едут и едут, едут и едут. Сколько можно?»

Так и расходятся, оставаясь каждый при своем.

Понаехавшая & Cо

— Таня, кто такая тетя Нина из Тбилиси, ты не знаешь?

— Не знаю.

— И я не знаю.

«Мимино».

Слух о том, что старшая дочка зубного доктора переехала в Москву, устроилась в банк и работает аж в «Интуристе», с космической скоростью облетел родной городок. И в одночасье Понаехавшая стала звездой местечкового, «раенного» масштаба. Скоро в гостиницу зачастили редкие угнездившиеся в Москве земляки — поглазеть на свою «знаменитую» землячку, а заодно поговорить за жизнь.

Гости с гор не оставляли равнодушными никого — ни охрану, ни работников обменника, ни иностранных туристов. Потому что если для Понаехавшей две огромные волосатые ноздри под кепкой — это дядя Размик, отец одноклассника Гарика, то для неискушенных северных жителей это троглодит и «боже ж ты мой, что это было?!». Опять же, если на фоне извилистой горной дороги сухонький мужчина в кургузом пинжачке поверх вязаной жилетки и в брюках, заправленных в шерстяные носки, смотрелся вполне органично, то в фойе гостиницы «Интурист» он вызывал самые противоречивые чувства. От стремления спровадить незамедлительно восвояси до желания подойти поближе и рассмотреть чуть ли не в лупу.

Понаехавшая бесконечно переживала за своих земляков. Вести себя как столичные штучки они категорически не умели: разговаривали только криком, активно жестикулировали, стояли руки в боки и отчаянно страдали от того количества одежды, которую приходилось носить в русские морозы.

— Барев, джана! — раскатисто демонстрировал свою незамутненную радость от встречи с Понаехавшей земляк в ветхой тужурке, расклешенных брюках и повязанной изящным бантиком под подбородком ушанке (главное, чтобы уши не мерзли!).

— Барев дзес! — вскидывалась Понаехавшая и, увлекая за собой сияющего гостя, укрывалась в самом дальнем уголке «Интуриста» — подальше от любопытных глаз.