Стыдные подвиги - Андрей Рубанов

Через пять лет, в середине июня, ехал по пустому Гоголевскому бульвару, в два часа ночи; специально очень медленно, открыв все окна, для создания иллюзии пешей прогулки. Рядом сидела тонкая, длинноногая, с красными волосами. Четыре дня назад, при знакомстве, назвалась Региной; я не поверил, и с тех пор ни разу не назвал по имени. Говорила, что танцует; я верил, ее сильные ноги с узкими бедрами и немного вывернутыми наружу ступнями двигались отдельно от слишком прямой спины, так бывает у балерин.

— Вот здесь, — объявил я, нажимая на тормоз и показывая пальцем. — Вот в этом месте полная иллюзия, что я — в Электростали. В парке культуры и отдыха. Такая же листва, и так же фонарь светит.

— Круто, — сказала она. — А куда мы едем?

— Ко мне в офис.

— Ура. Я увижу, чем ты занимаешься.

— Зачем тебе знать, чем я занимаюсь?

— Ну… Все-таки.

Справа нас осторожно объехало такси. Водитель бросил раздраженный взгляд. Мы мешали ему работать.

— Был старый фильм, — сказал я. — Не помню, как называется. Там герой красиво играл с женщиной в любовь. Она спросила: «Чем ты занимаешься?» Он ответил: «Я покупаю и продаю деньги». Скажи, хорошо звучит?

— Да. Только непонятно.

Я проехал еще пятьдесят метров, свернул, вкатился под низкую арку, во дворе остановился.

— Пойдем.

— Ты не закроешь окна?

— Нет, — сказал я. — Весь двор под видеокамерами. Есть инфракрасные, есть ночного видения. Если кто сунется — охрана сразу все увидит.

Поочередно открыл три стальных двери. Охранник, выглянув из своего закута, кивнул мне и посмотрел на мою красноволосую спутницу с глубоким равнодушием. Он давно здесь работал и навидался всякого.

Я провел ее в кабинет, включил настольную лампу.

— Хочешь выпить — в шкафу найдешь.

Сел в кресло.

Я ни разу за четыре дня не притронулся к ней. Ей это нравилось. Мы ужинали салмон-стейком, спаржей, шампиньонами на гриле. Ей это тоже нравилось. Каково содержание ее жизни — я не спрашивал. Где подобрал ее — не помнил. Помнил, что сильно поскандалил с женой и ушел из дома. Помнил, что в первый вечер испытал невыносимую тоску и боль. Перехватывало горло, подступали слезы. Как будто нажрался толченого стекла.

Она плеснула себе коньяку, глотнула торопливо («Куда торопится? — подумал я. — Жить? Наслаждаться? Или боится, что прогоню?»).

— Я чуть-чуть. Я пить не буду. Я нюхать буду. Хочешь понюхать?

— Нет.

Под моим взглядом она достала из сумочки миниатюрный кошелечек, очень потрепанный, из него извлекла нитку с иголкой, маникюрные ножницы, следом — пакетик с порошком.

— Не боишься с собой носить?

Она помотала головой.

— Я его всегда сюда прячу. Где нитка и иголка. Или — можно в коробочку с тампаксами, тоже вариант…

— А если поинтересуются, зачем таскаешь с собой нитку с иголкой?

— Глупый вопрос! Чтоб колготки зашить, если порвутся.

— Ты интересная тетка. На колготки денег нет, а на кокаин — есть.

Она беззаботно рассмеялась. Это был ее главный звук: легкий смех. Все четыре дня приходила в одном и том же коротком, сильно выше колен, платье. Возможно, все ее личное имущество исчерпывалось этим платьем — белым в синие цветы — и граммом стаффа.

— Налей мне, — сказал я.

Она поспешно налила, поднесла. Слишком поспешно. Я даже вздрогнул; показалось, что вижу ее впервые. Ноздри в белой пудре, взгляд прыгает, как шарик пинг-понга: со стола на шкаф, оттуда — на клавиатуру компьютера, оттуда — на мое лицо.

Я выпил. Ощущение, что все идет не так, то появлялось, то исчезало.

— Сядь на стол, — сказал я и показал пальцем.

— Хорошо.

— У меня к тебе просьба. Открой, пожалуйста, рот. И высунь язык.

Она опять засмеялась.

— И не смейся. Это еще одна просьба. Итого две просьбы. Третьей не будет. Ближе чем на метр не подойду. Честное слово. Просто открой рот и высунь язык. И посиди так, хотя бы минуту…

— Хочешь поиграть в глубокую глотку?

— Я не смотрел этот фильм. И я не хочу играть.

— Значит, это не игра?

— Ни в коем случае. Только сначала включи верхний свет. Я хочу все видеть.

Язык ее — широкий и короткий, ярко-розовый у кончика — выглядел слишком здоровым, младенческим.

— Да, — сказал я. — Вот так. Молодец. Только высунь на всю длину. В этом весь смысл. Широко открыть и далеко высунуть.

Помотала головой, закрыла рот, вытерла губы.

— Я так не могу.

— Постарайся.

— Тебе нравится унижать женщин, да?

— Это не унижение. Это упражнение. Улучшает приток крови и развивает подвижность лицевых мышц. Попробуй еще раз. Две минуты.

— Ты говорил — одну.

— Теперь я хочу две. Давай. Сделай.

Она снова высунула его.

— Насчет глубокой глотки — это к моему другу. У меня есть друг, мы с ним вместе работаем. Он регулярно приводит сюда женщин. Не таких, как ты. Настоящих блядей. И предлагает все время одно и то же… Тяни язык. Тяни.

Ее глаза заслезились.

— Да. Вот так. Ты очень красивая. Слушай дальше. Он достает деньги. Пять пачек долларов, в каждой пачке — сто листов. Бумажки по одному доллару. В Москве они плохо ходят. Кому нужны однодолларовые бумажки, правильно? В общем, у нас накопилось почти три тысячи однодолларовых листов. И вот он показывает все это и говорит: сколько засунешь в рот, столько и унесешь. Но минимальное количество — четыре пачки. Не две, не три, именно четыре… Тяни язык!

Она сильно покраснела, но держалась.

— Еще немного, — я посмотрел на часы. — Меньше минуты. В общем, так он развлекается, друг мой. Уже полгода. Сначала ничего мне не говорил, а потом напились мы, в удачный день, — и он признался. Это, сказал, очень весело, а главное — познавательно. Три пачки обычно легко входят, а четвертая — с большим трудом. И то, если рот большой. Совать надо узким концом, разумеется. Они пихают в себя, давятся — а он наблюдает. Рассказывал, что одна, самая решительная, затолкала четыре пачки, а вынуть не смогла. Судорога лицевых мускулов! Он сам выдернул. Одной рукой за волосы держал, а другой тащил. Чувствую, говорит, не идет, а потом догадался: сначала вытянул одну пачку, которая в середине, и спас девушку…

Она закрыла рот и схватилась ладонями за щеки. Промычала:

— Челюсть не двигается.

— Вот и не двигай.

— Мне кажется, я бы смогла.

— Что «смогла»?