Награда королевы Марго - Александр Андрюхин

Это случилось рядом с его конторой, на шоссе, неподалеку от Крымского моста. Внезапно тормознула патрульная машина. «Что за черт?» — выругался про себя Трубников, поскольку его не останавливали никогда. Менты почему-то были с автоматами и настроены весьма враждебно. Они не удовлетворились одним осмотром документов и потребовали открыть багажник. После чего, внимательно осмотрели салон, прощупали сиденья, простучали дверцы, наконец, на глазах у Трубникова залезли в бардачок и вытащили из него какой-то маленький сверточек, обернутый в папиросную бумагу. Его развернули. Под бумагой оказалось беленькая коробочка, а в ней несколько миниатюрных пакетиков с белым порошком. Один пакетик вскрыли, понюхали, попробовали на язык и сразу оживились.

— Ваше? — спросил капитан, поднеся к носу водителя порошок.

Трубников пожал плечами и недоуменно покрутил головой:

— Понятия не имею, что это такое? И как вообще ко мне попало?

— Не имеете понятия? — хитро прищурился мент. — Ну, это все так говорят.

Командир кивнул подчиненным, и в ту же секунду на Трубникова налетели орлы. Они закрутили ему руки, уткнули носом в капот и надели наручники.

— В чем дело? — возмутился водитель.

— Заткнись! — ответил капитан и поднес к губам рацию. — Нами только что задержан наркокурьер. При нем обнаружен героин. Сейчас доставим.

«Что? Опять наркотики? — с тоской мелькнуло в голове. — Но это уже даже не смешно…»

Трубникова посадили в милицейскую машину и повезли в отделение. Ничего не оставалось, как угрюмо опустить голову и временно онеметь. По своему опыту он знал, что доказывать что-либо в такой ситуации — бесполезная трата времени.

А ведь с наркотой была связана третья подлость Колесникова, из-за которой его выперли с третьего курса Литературного института. Потом он, правда, восстановился заочно, но потерял год, и из-за этого не попал на Всемирную писательскую конференцию в Нью-Йорке.

Случилось это в девяносто первом году. Московский Союз писателей отправил в тридцатидневное турне по Индии группу молодых поэтов. Разумеется, в эту десятку вошли Трубников с Колесниковым, три поэта из провинции, четыре девчонки из Питера и крутуазный моренист.

— Почему крутуазный? — удивлялись поэты из провинции.

— Ну, значит, крутой! Фанеру жует!

— Так бы и сказали. А почему моренист?

— Потому что уморил своими стихами всю Москву.

Поездка была замечательной. Колесников крутил шашни со всеми четырьмя ленинградками и подбивал их остаться в Индии. Провинциалы с утра садились в позу лотоса и начинали нашептывать какие-то странные мантры, Трубников целыми днями слонялся по городу с кинокамерой, и отдуваться за всю группу приходилось крутуазному моренисту Свистоплясцеву.

Индусам, которые ни бум-бум по-русски, его поэзия пришлась по душе. Как только он начинал свое «С дерьмом я общался, в дерьме тусовался, дерьмом упивался, да где ж мне набраться, братва, куртуазных изысков?» — индусы умиленно закатывали глаза, а девчонки затыкали рты и в панике выбегали из зала. Словом, поездка удалась, если не считать нового прожекта Колесникова по поводу не возвращения в Россию.

— Какая чушь! Что мы здесь будем делать? — возмущался Трубников.

— Добывать яд из кобр. Откроем малое предприятие по производству лекарств.

Именно в это время Колесников был одержим новой идеей — разбогатеть любой ценой. По его уверению, главное — заработать миллион. И после этого уже можно не думать о хлебе насущном и наконец всерьез заняться поэзией. Вот с какой целью он хотел остаться в Индии, полагая, что в ней больше возможностей для осуществления подобного прожекта. Втайне он мечтал найти бесхозный алмазный карьер, которых в Индии, по его уверению, было на каждом шагу. Однако ближе к концу турне его, как и всех, охватила чисто русская ностальгия по бардаку, и Диман уже больше никого не уговаривал остаться в стране чудес.

Но внезапно на российской таможне пограничники обнаружили в чемодане Трубникова почти килограмм гашиша. Студента Литературного тут же отстранили от группы, арестовали и препроводили в кутузку. Все десять дней, проведенные в ней, Евгений пытался доказать, что наркотики ему подбросили враги поэзии, но это было бесполезно. Факты — вещь упрямая. Ему светил солидный срок, так как закон о наркотиках еще не был отменен Хасбулатовым. Только чудом не завели уголовного дела, и то потому, что за Трубникова вступился Московский Союз писателей. Как секретариату удалось замять это дело, Евгению непонятно до сих пор, но из института его отчислили и отстранили от поездки в Нью-Йорк.

Когда через десять дней злой, худой и опозоренный студент возвратился в Москву, друг детства уже успел отчалить в Крым. После Крыма Колесников продолжил отдых на какой-то элитной турбазе в Подмосковье, а после турбазы сразу укатил в Нью-Йорк в составе делегации. Из Америки Колесников вернулся прославленным поэтом. Ему удалось издать в Штатах солидную книгу стихов в шикарном переплете. После чего его начали публиковать все столичные журналы.

«Выбился все-таки Диман вперед! Добился-таки своей главной цели!»

Словом, когда они встретились снова после триумфального возвращения Колесникова из США, злость у Трубникова уже прошла. Тем не менее Евгений подкараулил триумфатора на Тверском бульваре, когда тот выходил из ворот института. Отчисленный схватил новоявленную знаменитость за грудки и сильно встряхнул.

— Однако своеобразно ты меня поздравляешь, — произнес Колесников, нисколько не испугавшись.

Поздравитель впечатал его в семинаристскую стену под доску Платонову и прохрипел с вопросительной интонацией:

— Говори, это ты мне подсунул гашиш в чемодан?

— Я, — шмыгнул носом Колесников.

Чистосердечное признание товарища выветрило последние крупицы обиды. Трубников тяжело вздохнул и опустил руки.

— Зачем? — спросил он устало.

— По глупости, — ответил Колесников. — Откуда я знал, что тебя за это турнут из института и накроется твоя поездка в Нью-Йорк? Я хотел просто немного подзаработать на контрабанде. Не более того.

— Но почему ты сунул гашиш именно в мой чемодан?

— Понимаешь? У тебя морда благородная. Я подумал, ну какому дураку взбредет в голову искать наркотики у тебя? Прости! В этой чертовой Индии я совсем забыл, что мы живем в стране дураков.

Трубников больше ничего не спросил. Он развернулся и пошел прочь. Колесников сам догнал его у Никитских ворот и начал умолять простить его за эту дурость. Пожалуй, это был единственный случай, когда Диман признал свою вину. И Трубников его простил.

И вот по прошествии девяти лет ему снова подкинули наркотики. «А может, это дело рук того же Колесникова? — соображал глава издательства, сидя на нарах в сизо. — Может, Диман замыслил какой-то свой очередной прожект? Может, все это игра? Хотя игра игрой, а вены он перерезал натурально».