Элианна, подарок Бога - Эдуард Тополь

Сегодня 42-я улица в Нью-Йорке выглядит совсем не так, как тридцать лет назад. Сегодня это парадная вывеска Америки с роскошными зелено-стеклянными небоскребами, построенными лучшими архитекторами по самой последней архитектурной моде. Но летом 1980-го тут, между Шестой и Десятой авеню, были старые доходные дома с борделями, грязными забегаловками и лавчонками, здесь, как рыбы в нерест, шныряли толпы сутенеров и наркоторговцев, которые каждому прохожему шептали в лицо: Smoke… Girls… Smoke…

И вот как-то днем, часа в четыре, выйдя на углу 42-й и Пятой авеню из русского отдела на втором этаже Публичной библиотеки, где для наших будущих детских радиопередач я копировал полное варшавское издание «Агады», я увидел у стенных библиотечных каталогов Аркадия Львова, одесского писателя, автора романа «Двор». Мы были знакомы по «Новому русскому слову», и я пошел к нему с протянутой для рукопожатия рукой. Но вдруг, не отрываясь от выдвинутого ящика с библиотечными карточками, он сказал:

— Не мешай. Мне некогда с тобой здороваться, я подписал два договора с американскими издательствами и должен написать два бестселлера…

Чувствуя себя оплеванным, я вышел из библиотеки, пересек Пятую авеню и в потоке прохожих на солнечной стороне 42-й стрит направился к станции сабвея на Восьмой авеню.

И тут ко мне подошел высокий черный парень лет двадцати пяти, пристроился справа к моему плечу и негромко сказал:

— Give me three dollars, man! (Дай мне три доллара, мужик!)

Я молчал. Поскольку никакой зарплаты ни в Культурном центре, ни на радио я еще не получал, а работал буквально на голом энтузиазме, то у меня в кармане было всего семь долларов — весь мой с Эли бюджет. А сабвейный токен стоил тогда один доллар, и я не собирался расставаться с половиной всего нашего состояния.

— Give me three dollars, man! — снова сказал черный и толкнул меня плечом с тротуара под колеса машин, летящих по 42-й.

Но я уже был взбешен Аркадием Львовым и устоял, сказав:

— I don’t speak English (Я не говорю по-английски.)

— You speak! — уверенно ответил черный и снова толкнул меня плечом с тротуара. — У меня в кармане бритва, дай мне три доллара или я попишу тебе лицо!

Я не ответил, ведь я делал вид, что не понимаю по-английски.

А он сказал:

— Слушай, мен, я не шучу. У меня бритва в кармане! Дай мне три доллара! Сейчас же!

Я продолжал молчать, и так мы, словно два приятеля, шли по солнечной 42-й улице — я молчал, а он продолжал сталкивать меня на мостовую, говоря мне на ухо:

— Неужели ты хочешь, чтобы я пописал тебе лицо? За три бакса?! Давай три доллара, мен!

Был, повторяю, 1980 год, Нью-Йорк кишел наркоманами, и газеты каждый день писали об очередном ограблении банков и магазинов. И тут один из них, nigger моложе меня почти вдвое и ростом выше на голову, пинал меня мускулистым плечом и, угрожая бритвой, требовал три доллара. А за каких-нибудь пять минут до этого свой русско-еврейский писатель просто вытер о меня ноги!

Так мы прошли с этим негром весь квартал от Пятой до Шестой авеню, когда по его тону я понял, что он уже теряет терпение, и сейчас, на Шестой, это случится — он или столкнет меня под машину, или достанет бритву. Тут я вспомнил Линкольна, который, по слухам, освобождал этих негров от рабства с единственной целью выслать обратно в Африку[6]. Не потому ли его убили? И дикое бакинское бешенство вдруг ударило мне в голову с такой силой, что неожиданно даже для самого себя я заступил этому бандиту дорогу и сказал прямо в глаза: