Вопреки искусству - Томас Эспедаль

Отец забрал меня из школы и отправил пожить к своей матери, на улицу Микаэля Крона. Я побуду у нее ноябрь и декабрь, если понадобится, то до рождественских каникул, а с семейством Сорс отец разберется сам. Так он сказал. Я не понял, что это значит, и как ему это удастся — тоже не понял. Даже сейчас, когда я вспоминаю о семействе Сорсов, об Эдгаре Сорсе, меня охватывает ужас. Иногда в городе я встречаю кого-нибудь из братьев Сорс — Сигурда или Уве, и во мне вновь возрождается прежний страх, тот самый ужас, будто время повернуло вспять или исчезло, а мне, тринадцатилетнему, нужно переехать к бабушке на улицу Микаэля Крона. Пока мой отец разбирался с семейством Сорс, я жил у его матери. Мы с отцом словно поменялись ролями, и я очутился в его детстве. Я поселился в доме его детства. Его мать на несколько месяцев стала моей мамой, а я, сам того не желая, занял место ее сына. Она относилась ко мне как к сыну. На несколько месяцев я стал другим, я понял, как жилось тому, другому мальчику, моему отцу.

Я спал в кровати отца. По утрам меня будила папина мама; она подходила к кровати, а в руках у нее была чашка горячего кофе с молоком. «Он обычно пил молоко с капелькой кофе», — говорила она. Или она говорила: «Быстрее одевайся и иди на кухню. Воду я нагрела — она в большом котле на плите. И бегом в школу, уже почти восемь». — «Мне не надо в школу», — возражал я. «Ох, и правда, я забыла. У тебя вроде как каникулы», — соглашалась бабушка.

По вечерам я укладывался в кровать в столовой, за занавеской, которую бабушка повесила возле кровати. Печка была только в столовой, днем бабушка топила ее коксом, а ночью в печке что-то потрескивало. Горячей воды в квартире не было, туалет располагался в маленьком коридорчике, а ванная — в подвале. Я слышал, как бабушка поднимается по лестнице с черного входа, заходит на кухню и переодевается. В коридорчике у двери в кухню стоял шкаф с ее платьями, нижним бельем, ночными рубашками и чулками. Она осторожно открывала дверь в столовую, отодвигала занавеску и целовала меня на ночь.

По утрам мы вместе завтракали на кухне, и она рассказывала о своем отце, работавшем на железной дороге, о том, как умерла мать и как в их доме на улице Индалсвейен поселилась Тея. Бабушка рассказывала о своей сестре Маргит и о том, как познакомилась в лесном домике в Лэвстаккене с дедушкой и как он спас ее. «И мы стали жить вместе и поженились, и у нас родился сын, твой отец», — говорила она. Бабушка постоянно говорила, пересказывая одно и то же, но каждый раз добавляя что-нибудь новое, вплетая нити новых деталей в старый рассказ, словно обновляя узор семейного ковра. Невидимый, он висел там, на стене кухни, большой сотканный вышитый ковер; не нем были люди, которых она вспоминала, природа, какой она отпечаталась в бабушкиной памяти, комнаты и мебель в них, порожденные и составленные вместе ее фантазией, домашние и рабочие эпизоды, улицы и дома, длинная узкая улочка с кирпичными домами и играющими детьми, а фоном для всех этих эпизодов, для всех бабушкиных рассказов был порт. Грузовые корабельные краны и цеха верфей, суда и фабрики, рабочие и моряки, маленькие фигурки, вышитые рядом с домами и у моря, я видел этот мотив из окна квартиры, где мы сидели, прямо из столовой. Бабушка и меня словно вплетала в вышивку. Мое прошлое и жизнь — она старательно вплетала их в ткань рассказа, а затем добралась и до настоящего, бабушка будто вырезала его из действительности и вплела в картину, среди других мотивов, подобных тем, что я каждый день наблюдал из окна столовой.

По воскресеньям вся семья собиралась на улице Микаэля Крона или на Рыночной улице. Элли Элис и Альфред, Эрлинг и Агота, Эйвинд и Эльсе Марие и ее сестра Унн. Мы рассаживались вокруг скромного стола в квартире на улице Микаэля Крона или садились за роскошно накрытый стол в столовой на Рыночной улице. Я только что узнал, что мама беременна и что скоро мы переедем. Мои родители уже присмотрели дом на Островной улице и даже внесли залог, а дедушка со стороны мамы обещал одолжить денег. За ужином все только об этом и говорили. До Стрелковой улицы от нашего нового дома можно было дойти за десять минут, совсем близко, но мне казалось, что это очень далеко, между семейством Соре со Стрелковой улицы и благополучными семьями с Островной, между моими уличными друзьями и врагами из частных домов — расстояние огромного размера. Сюда мне и предстоит переехать, в довольно простой дом, но все равно — в стан врага. Мама сказала, что я по-прежнему буду ходить в ту же самую школу и тот же класс, она думала, что обрадует меня, но я расстроился. Она сказала, что почти ничего не изменится, но я понимал, что изменится все. Лучше бы мы переехали на другой конец города или вообще в другой город, лучше бы мы переехали за границу. А сейчас мои друзья и мальчишки с улицы осознают, кто я такой, кем я был все это время, что я выскочка.