Родной берег - Уильям Николсон

Уильяму Корнфорду было немногим больше пятидесяти, но лысина вместе с легкой сутулостью прибавляли ему лет. Он стоял в дверях дома 95 по Олдвич-стрит, занимаемого его компанией, и, машинально поправляя шляпу, глядел на сына, слезающего с мотоцикла. Они не виделись несколько месяцев. Наблюдая, как Ларри снимает перчатки, отец с любовью разглядывал своего единственного сына: мальчик – вся его семья, он любит его больше, чем себя.

Но вот сын протянул руку, и облачко сентиментальности развеялось.

– Минута в минуту, – усмехнулся Ларри. – Вот что со мной армия сделала.

– Рад тебя видеть, – проговорил отец, обмениваясь с сыном рукопожатиями. – Очень рад!

– Какие планы?

– Давай пообедаем в «Рулс». Будет время поделиться новостями.

Они пошли по Олдвич и дальше по Кэтрин-стрит, беседуя на ходу. Ларри спросил о делах фирмы, зная, что по утрам отец ни о чем другом не думает.

– Тяжелые времена, – отвечал Уильям Корнфорд, – очень тяжелые. Но пока нам удается сохранять сотрудников.

Ларри понимал, что это большое достижение. Импорт бананов запретили еще в ноябре 1940 года.

– В министерстве не хотят изменить решение?

– Нет, – вздохнул Уильям Корнфорд. – Лорд Вултон лично сказал мне, что запрет продержится долго. Но я, по крайней мере, уговорил его хоть как-то помочь ямайским фермерам.

– Война не может продолжаться вечно.

– Я своим людям твержу то же самое. А между тем мы превратились в отдел поставки овощей при Министерстве продовольствия. Когда война кончится, все придется начинать заново.

– А как там Куки?

Куки было домашнее имя мисс Куксон, экономки отца в их фамильном гнезде в Кенсингтоне.

– Да как обычно. О тебе спрашивает. Ты бы навестил ее.

Ларри заметил, что они пропустили нужный поворот:

– Нам ведь нужно на Тэвисток-стрит?

– Я подумал, почему бы не сделать крюк и не пройти мимо старого здания? – сказал отец.

– А это не испортит тебе настроения? – спросил Ларри. – Нет. Lacrimae rerum,^[6] понимаешь?

По Боу-стрит они подошли к месту, где раньше располагался головной офис компании. В январе прошлого года в него угодил снаряд, до основания разрушив шестиэтажное здание и оставив лишь стену, соседствующую с другим домом, обнажив камины и распахнув двери. Руины до сих пор не расчистили.

– Пятьдесят лет, – вздохнул Уильям Корнфорд, – почти вся моя жизнь. В этом здании мой отец с нуля создал нашу компанию.

Ларри все здесь хорошо помнил. Рабочий кабинет отца, обшивку из темного дерева. Там произошла их единственная серьезная ссора.

– Зачем мы сюда пришли?

– В ту ночь погибло тринадцать человек.

– Я знаю, пап.

– Восемь судов компании потоплено с начала боевых действий. У нас в штате нынче шестьсот человек. И мы по-прежнему всем платим.

– Да, пап. Я знаю.

– Здесь тоже фронт, Ларри. Мы тоже сражаемся на этой войне.

Ларри молчал, он прекрасно понимал, какие слова так и останутся несказанными: неужели служба в армии более достойна лишь потому, что носишь форму и ездишь на мотоцикле?

Уильям Корнфорд по-прежнему был обижен на сына, отказавшегося наследовать семейный бизнес. Компании, созданной Лоуренсом Корнфордом-старшим и пережившей невиданный расцвет во втором поколении, надлежало, сохранив традиции и культуру, перейти дальше, к третьему. Но у Ларри оказались другие мечты.

Отец и сын вошли в «Рулс» и, как обычно, выбрали столик под лестницей.

– Ресторан уже не тот, конечно, – попенял Уильям Корнфорд, глядя поверх меню, – но пастуший пирог они все еще подают.