Гладь озера в пасмурной мгле - Дина Рубина

…Вдруг — нереально и едва переносимо: Альгамбра, как горб на спине города.

Когда маршрутка оставляет внизу лорковскую Гранаду и, одолевая лесистый холм, поднимается к Альгамбре и садам Хенералифе, когда она въезжает на территорию старинной столицы мавританских королей, — меняется все, и не только внешние пространства, температура воздуха, густота и прозелень теней… Вы попадаете совсем в другой мир, выстроенный по иным законам, словно бы у людей, создавших его, было другое устройство глаз, другое строение кожи, другое — обостренно-трепещущее — восприятие драгоценной сути бытия…

И потом, когда часами вы бродите по ослепительным, поражающим своими пропорциями залам и бельведерам, когда сидите в Львином дворике, глядя на воду, непрерывно извергающуюся из пасти львов, когда через подковообразные окна смотрите на раскинувшийся внизу Альбайсин, вы видите не только и не столько золотистые сотовые гроздья потолков, кружева стен, матовый блеск лазорево-оливковых изразцов. Вы — при условии обладания хоть каплей воображения — попадаете в сновиденное пространство, когда — как бывает только в снах — руки и ноги наливаются вязкой тяжестью, глаз заворожен кружением колонн и аркад, голубиной синевой ажурных окон и неба над крышей, запорошенного мельканием ласточек.

Изощренная вязь в гипсе и дереве оконных решеток создает дробление света, смягчает взгляд, замедляя созерцание.

Давным-давно выцветшие синь и золото — как благородная слоновая кость — на резных капителях хрупких, словно бамбук, колонн…

Полдневное солнце на мшистых черепицах…

Бег воды по желобам фонтанов…

Всепроникающая в воздухе душистость мирта…

Вы погружаетесь в божественную летаргию, вы просто не в силах выкарабкаться из этого сна, выбраться из ритмов кружения застывших черно-зеленых кипарисов…

— Видишь, — сказал задумчиво мой муж, который то пропадал где-то в глубинах залов, то выныривал оттуда и возникал рядом, — они окружали себя такой изысканной красотой. Роскошь и нега — вот что заполняло их жизнь… Все здесь создано для расслабления. Казалось бы, после двух месяцев такой жизни и сабли не поднять, не удержать в изнеженной руке. А они вон — садились в седло и мчались рубить человеческие головы. Там — понятно: суровые христианские рыцари, их мрачные холодные замки, суровость и грубость солдатского бивуака. Но эти, погрузившие себя в сладостный покой миртовых аллей?..

— Потому и были разбиты и изгнаны, — ответила я.

… В зале, где казнили благородных рыцарей семьи Абенсер-рахес, один из гидов ложился на пол, призывая к тому же пожилых японских экскурсанток из своей группы, — хотел показать, как что-то там отражается в фонтане, если под определенным от пола углом смотреть через дворик в противоположную залу… Вскакивал и ложился, вскакивал и вновь припадал к узорным плитам…

Японки вежливо приседали на корточки, склоняли головы, честно пытались углядеть какие-то знаки на водяной глади мавританских зеркал…

5

От Гранады до Мадрида — поля красных маков, порой так густо растущих, что из окна автобуса кажется — большая кровь здесь пролита.

Афиши, расклеенные на тумбах по всему городу, предлагали поучаствовать в ферии Сан-Исидро Землепашца — святого, покровителя города. Наша гостиница оказалась неподалеку от арены де Торос — гигантского колизея, пропахшего мясокомбинатом.

Индустрия забоя быков, издревле поставленная на широкую ногу… Четыре яруса мавританских арок с гербами — внизу одинарных, на втором и третьем ярусе двойных — подпирали все это великолепие.

Ферия Сан-Исидро была в самом разгаре.

Ежедневно, утром и вечером, забивали по традиции шесть быков. Перед началом корриды у касс выстраивалась длинная очередь. Всем желающим раздавали козырьки от солнца и газету «Ля рацон» с обзорами коррид и фотографиями фаворитов в особо волнующие моменты боя. В этом году любимцами публики были Жозе Томас, Курро Васкуэс, Жозелитто и особенно отчаянный Давид Луджульяно, посылающий трибунам победные мальчишеские улыбки.

По окончании корриды со стороны арены де Торос неслись марши, до смешного — ритмом и общефанфарным бравым притоптыванием — напоминающие знаменитый «Марш тореадора» из оперы Бизе.

Затем поливальные машины ползли по площади, смывая праздничный сор…

В историческом своем центре Мадрид — город с избыточной архитектурой. Там и тут с колонн и карнизов свисают груди и гениталии, припечатанные выпуклым листом. Не самая ослепительная и не самая оригинальная из европейских столиц, Мадрид все же даст фору любой из них своим уникальным собранием картин в Прадо.

Неподготовленный человек уже минут через десять одуревает от марципановых грудей и задов рубенсовских теток в нижних залах Прадо…

Подготовленный, вроде меня (а я считаю себя подготовленным зрителем по родственной части), скисает часа через три. Доканывает обилие витражного Эль Греко, его остроухие, остробородые люди с выломанными членами, астральными лицами, с глазами, глядящими вверх сквозь кристалл крупной вертикальной слезы. Вязь заломленных рук и вывернутых ног, арабески католического Толедо.

Сумасшедший художник, вроде моего мужа, часами может стоять у двух картин Веласкеса: у его «Прях» и «Менин» — пронизанных, пропитанных, продутых воздухом…

Вообще, понять Испанию без Прадо — невозможно.

Вот Гойя. Ранние его пейзанские жанровые сценки. Ясные краски, куртуазные позы — картины незатейливые, «приятные во всех отношениях». Затем его «махи» — картины желаний. Словно художник точно знает, что видит человек в первое мгновение, освещенное, как удар молнии, — это внезапное возникновение визуального знака, что пронзает человека острым ощущением: мгновенная реакция мужчины. Мгновенное видение эротической сути женщины. Когда еще не чувствуешь ни температуры тела (как на картинах Веласкеса, который разворачивает свое стремление к женщине мягко и властно), не успеваешь еще обежать взглядом линию бедра или локтя. Удар! — сердцевина желания.

И вдруг — его черные страшные картины из «Дома глухого». Что должен был пережить человек, чтобы проделать этот путь? В какие немыслимые глубины должен был заглянуть художник, чтобы так беспощадно писать свой народ? После чего вынужден был бежать. А может быть, в жизни каждого настоящего художника наступает момент, когда он вынужден спасаться бегством от суда собственного народа, — чтобы вернуться после смерти? (Данную мысль, приятную во всех отношениях, следовало бы додумать в автобиографическую сторону.)

«Тайная вечеря» Гойи — это притон контрабандистов. Они лежат вповалку вокруг низкого столика. И только голова разглагольствующего главаря, приступившего к дележу добычи, почему-то излучает нежное свечение.

… В Мадриде мне было хорошо, спокойно, любопытно. Я не оглядывалась в поисках средневековых мостовых; меня не мучила «кровь сожженных городов», ведь эта столица, возникшая из деревушки семнадцатого века, была уже свободна от трагедии моего рода.