Гламорама - Брет Истон Эллис

Она улыбается невеселой улыбкой.

— Мне нужно было разобраться со своими приоритетами, — нашептываю я. — Привести в порядок голову.

— Для чего?

Я вздыхаю:

— Потому что меня несло… — Я замолкаю, потому что у меня перехватывает дыхание.

— Несло куда? — спрашивает она. — Говори… — просит она.

Я делаю глубокий вздох и тут же сдаюсь.

— Не было никого другого, — шепчу я.

— Тебе просто было нужно привести в порядок голову?

— Да.

— И ты отправился в Париж?

— Да.

— Виктор, в Нью-Йорке полно парков, — говорит она. — Мог бы начать ходить в библиотеку. Мог бы начать гулять.

Сама того не понимая, она рассказывает мне больше, чем думает. У меня пропадает сон.

— Перед тем как я уехал, у меня начало складываться впечатление, что у тебя с Бакстером…

— Нет, — говорит она, не давая мне закончить фразу.

Но больше ничего не добавляет.

— Но ты же могла мне лгать, верно? — неуверенно спрашиваю я.

— Зачем?

Она протягивает руку, чтобы взять с тумбочки сценарий.

— Ладно, все в порядке, — говорю я. — Все зашибись.

— Виктор, — вздыхает она.

— Я так боялся за тебя, Хлое.

— Почему?

— Я думал, что ты снова начала нюхать героин, — говорю я. — Мне показалось, что я увидел кое-что в твоей ванной, там, в Нью-Йорке… а затем я увидел этого типа Тристана — он же дилер? — в твоем подъезде, и, о Боже!.. я совсем свихнулся.

— Виктор…

— Нет, послушай, зайка, тем самым утром после презентации клуба…

— Вот-вот, именно той самой ночью, Виктор, — говорит она, слегка шлепая меня по щеке.

— Зайка, я совсем свихнулся…

— Не надо, тсс, — говорит она. — Я всего лишь купила у него травы на выходные, да и то — немного покурила, а все остальное выбросила.

— Положи это, прошу тебя, зайка, — говорю я, показывая на сценарий, который она держит в другой руке.

Позже.

— Ты не мог справиться с огромным количеством элементарных вещей, Виктор, — говорит она. — У меня всегда было такое ощущение, что ты разыгрываешь меня. Даже когда я знала, что это не так, ощущение все равно сохранялось. Я всегда чувствовала себя случайной гостьей в твоей жизни. Как будто я была лишь одним из пунктов в твоем списке…

— Но, зайка…

— Ты был очень ласков со мной, Виктор, когда мы только познакомились, — говорит она. — А затем ты изменился. — Она делает паузу. — Ты начал обращаться со мной как с последним дерьмом.

Я плачу, прижав лицо к подушке, а затем, подняв голову, я говорю:

— Но, зайка, теперь я стал гораздо более цельным.

— Нет, сейчас ты пугаешь меня еще больше, — говорит она. — Что ты такое несешь? Ты в ужасном состоянии.

— Я просто… просто очень боюсь, — рыдаю я. — Я боюсь снова потерять тебя… и я хочу, чтобы ты это поняла… Я хочу начать все сначала.

Печаль искажает черты ее лица, создается такое впечатление, словно она мучительно пытается что-то вспомнить.

— Мы не можем вернуться назад, — говорит она. — Я серьезно, Виктор.

— А я и не хочу возвращаться назад, — говорю я.

— Элегантный костюм, — вздыхает она. — Пустая болтовня. Модная прическа. Постоянное беспокойство о том, считают ли тебя люди достаточно знаменитым, или достаточно крутым, или в достаточно хорошей форме, или — что там еще? — Она вздыхает, сдается, смотрит на потолок. — Все это не признаки мудрости, Виктор, — говорит она. — Это дурные предзнаменования.

— Ага, — говорю я. — Именно так, зайка… похоже, я обращал слишком много внимания на внешнюю сторону, верно? Я знаю, зайка, я все понял.

— Бывает. — Она пожимает плечами. — Даже раскаяние твое вполне стандартно.

Я снова начинаю плакать. Хлое спрашивает:

— Что с тобой? Она трогает меня за плечо и снова спрашивает: — Что с тобой?

— Но я не могу найти ничего другого… ничего другого, чтобы заполнить пустоту, — говорю я сквозь рыдания.

— Зайка…

— Почему ты просто не взяла и не бросила меня? — рыдаю я.

— Потому что я влюбилась в тебя, — отвечает она.

Мои глаза закрыты, и я слышу, как она шелестит страницами, а затем Хлое берет дыхание и произносит, соблюдая ремарку (тепло, с чувством ):

— Потому что я все еще люблю тебя.

Я, приподнявшись, начинаю стирать слезы с лица.

— Мне нужно так много рассказать тебе.

— Давай, — говорит она. — Я слушаю. Не бойся.

Мои глаза снова наполняются слезами, но на этот раз я хочу, чтобы она их тоже видела.

— Виктор, милый, — говорит она, — не плачь, а не то я тоже заплачу.

— Зайка, — начинаю я. — Все обстоит совсем не так… не так, как ты, возможно, представляешь себе…

— Тсс, все в порядке, — успокаивает меня она.

— Да нет, не в порядке, — говорю я. — Совсем не в порядке.

— Виктор, перестань…

— В любом случае я собираюсь задержаться здесь на некоторое время, — поспешно говорю я, прежде чем снова залиться слезами.

Я закрываю глаза, а Хлое слегка ворочается в постели, перелистывая сценарий, и молчит, очевидно, решая, сказать что-то или нет, и тогда говорю я, прочистив горло, чувствуя при этом, что мой нос безнадежно заложен: «Не надо, зайка, прошу тебя, положи это обратно!», и тогда Хлое вздыхает, и я слышу, как она роняет сценарий на пол рядом с кроватью, а затем она приближает мое лицо к своему, и тогда я открываю глаза.

— Виктор, — говорит она.

— Что? — спрашиваю я. — В чем дело, зайка?

— Виктор?

— Да.

Наконец она решается:

— Я беременна.

Это неожиданно. Дальнейшее предстает в весьма схематичном свете. Мы пропустили какую-то важную сцену. Я сбежал с лекции, мы вернулись обратно, скрылись в долине — там, где всегда стоит январь, где воздух разрежен, и вот я достаю бутылку кока-колы из ведерка со льдом. Фраза «Я беременна» прозвучала для моих ушей почему-то неожиданно грубо. Я стою в центре комнаты, буквально расплющенный этой информацией и теми требованиями, которые она передо мной ставит. Я пытаюсь придумать какую-нибудь фразу, пообещать что-нибудь, не уклоняться от ответа. Она спрашивает: «Ты что, меня не слышишь?» Я говорю себе: «Ты всегда берешь больше, чем даешь, Виктор». Я пытаюсь оттянуть надвигающийся момент, но она смотрит на меня внимательно, даже нетерпеливо.