На солнце и в тени - Марк Хелприн

– Он не прославился до самого Милуоки, – сказал Джонсон, – но мне он нравится. У него праздничный вкус.

– Да, – сказал Гарри. – Вкус праздничный. Знаешь, у тебя все еще идет кровь.

Марля, приклеенная пластырем к переносице Джонсона, становилась все тяжелее и краснее.

– А, это, – сказал он.

– Что случилось?

– Ничего. Ну, почти ничего. Я подошел к отелю и смотрел на него, а не себе под ноги. Я вообще хожу, не глядя под ноги. У входа там такая конторка, за которой стоит швейцар.

– Я заметил. Швейцар семи футов роста и одет как Фридрих Великий.

– А ты заметил там такое сооружение вроде шатра, где в ожидании такси можно укрыться от ветра и дождя?

– Нет.

– Вот и я тоже. Все потому, что брезента уже нет. Однако рама на месте, – сказал Джонсон, допивая первый коктейль и озираясь в поисках второго (будет и третий). – В том числе и латунные прутья внизу. Прошу прощения, долбаные латунные прутья внизу, дюймах в четырех над землей.

– А, – сказал Гарри, еще раз прикладываясь к своему бокалу, – начинает проясняться.

– Я упал прямо лицом, рук не выставил – машинально потянулся вниз, чтобы высвободить ноги. Вот так и расшибся. Бывает. Но на самом деле меня огорчает швейцар.

– Швейцар?

– Сначала он рассмеялся. Потом стал насмешливо на меня пялиться, задрав верхнюю губу, как гаражную дверь, и мотая головой. А потом отвернулся. Окажись на моем месте собака, это и то вызвало бы больше сочувствия.

– Ты пожаловался?

Джонсон принял решительный вид.

– У меня есть идея получше. По тому, как я одет и как выгляжу, он решил, что я не могу быть постояльцем. У тех, кто здесь останавливается, нет при себе армейских вещмешков. – Возле чемодана Гарри фирмы «Кожа Коупденда» стоял оливково-серый рюкзак.

– Но потом он увидел, как ты входишь.

– Я обошел с другой стороны. Он не знает, что я здесь остановился, и это хорошо. И не узнает, потому что я ни разу не выйду через парадную дверь.

– Почему?

– Потому что мы уезжаем в выходные, и это меня вполне устраивает…

– Вот почему здесь так пусто, – заметил Гарри. – Это отель для бизнесменов, а не для свиданий или проживания с женой.

– Может, вот поэтому официанта и задели эти коктейли с шампанским, – предположил Джонсон. – Я бы сказал, это женский напиток.

– Думаешь, нам не надо такое пить?

– Какого черта? Когда будем уезжать, возьмешь мой рюкзак и будешь ждать меня в такси на Мичиган-авеню. На конторке, за которой стоит этот сукин сын, много всякой всячины. Лампа, какой-то журнал или книга учета, путеводители, зонты, графин с водой, стаканы, фонарики, телефон и, вероятно, обед сукина сына.

– Что ты собираешься сделать?

– Я вешу сто девяносто фунтов. Когда гусеница танка переехала мне ногу, пластина попала на неровности почвы и не раздавила ее, как могла бы. Я сейчас в порядке: даже не хромаю. Тренирую легкоатлетическую команду, много с ними бегаю. Могу еще быстро двигаться. Сколько будет четырнадцать миль в час на двести фунтов – включая одежду и обувь – в фут-фунтах?

– Две тысячи восемьсот.

– Как у машины. Он не поймет, что его ударило. Конторка разобьется вдребезги. Все, что на ней, разнесется во всех направлениях. Его самого отбросит на пять или десять футов, а его шляпа улетит футов на двадцать. Он не очень пострадает, если не постарается подвернуться, но всю оставшуюся жизнь будет гадать, что же это такое пролетело по тротуару, как летучая мышь. А это я.

– А я буду в такси?

– Ты будешь в такси. Я сажусь, мы проезжаем пять или десять кварталов. Я беру свой рюкзак и выхожу, ты проезжаешь еще несколько кварталов. Мы смешиваемся с толпой. Приходим к вокзалу «Юнион»… совсем как Ленин. Потом домой.

– В отличие от Ленина, – сказал Гарри, – я еду в Индиану, чтобы повидаться с Сассингэмом. И смогу рассказать ему, что ты ничуть не изменился.

– А что, должен был? Мои ценности вне времени, но мораль, когда требуется, бывает гибкой.

– Это месть?

– Симметрия. Вселенная не только на ней основывается, но и требует ее.

– Вот что я тебе скажу, Джонсон. Давай хорошенько пообедаем за счет Хейла и компании, поднимемся в люкс, подтащим к окну два кресла, задерем ноги и основательно поговорим.

– О чем?

– О симметрии.

Когда они открыли окна, из надвигающейся тьмы над озером донесся иногда приглушаемый порывами ветра звук движения автомобилей по шоссе Лейк-Шор-драйв, оживлявший дугу красных и белых огоньков, которые двигались двумя потоками далеко внизу. Белая тюлевая занавеска колыхалась под весенним ветром, и они ощущали влажность воздуха, проходившего над водой, – слева их лица были немного суше, чем справа.

– Даже глядя на такой вид, – сказал Джонсон, – я размечаю его по радиусам дальности. – Он имел в виду дальность стрельбы винтовки, автомата, пулемета, миномета, танка, крупнокалиберного пулемета и гаубицы. – У тебя тоже так?

– Нет, но иногда я боюсь ложиться спать: мне кажется, что гражданская жизнь – это сон, и если я усну, то проснусь в какой-нибудь холодной дыре в Германии. Меня все время преследуют мысли о солдатах, которые не вернулись, и о тех, что теперь спрятаны в больницах, без челюсти, без половины лица, без ног, с телами в шрамах и ожогах, о тех, при виде которых все остолбенеют, когда они вернутся в свои города и поселки. Нам-то повезло, выбрались… – сказал Гарри.

– Но ты больше ничего не боишься, верно?

– В физическом плане пока ничего не боюсь. Моему тестю – который только что заплатил за наш обед – почти шестьдесят. Он говорит, что рисковать всем, чем только собираешься рискнуть в жизни, надо, пока ты молод, – а с его точки зрения, это относится и к нам, – потому что риск ненавидит старость. Предпринимай опасные шаги, пока у тебя еще есть возможность и время восстановиться. Вот почему я тебя сюда пригласил.

– Догадываюсь. «Дрейк»…

– Чтобы попросить об одолжении. О большем, чем одолжение.

Джонсон перевел взгляд от вида с высоты на Гарри.

– Что бы тебе ни понадобилось, заранее могу сказать, что сделаю это. Сам знаешь. Если только не придется кого-то убить или ограбить банк.

Гарри замер совершенно неподвижно. Потом опустил голову.

– Так-так, – сказал Джонсон, наклоняясь к подоконнику, словно судья, собирающийся встать с массивного кожаного кресла в своем клубе. – Что же это?

– Банки здесь ни при чем.

– Это человек?

– И не один.

– Сколько?

– Может быть, полдюжины.

– Полдюжины? Война закончилась, Гарри, – сказал Джонсон.