Когда мы были сиротами - Кадзуо Исигуро

Однако сейчас мне совсем не хочется вспоминать о дяде Филипе. Чуть раньше нынешним вечером я почему-то решил, что упомянул его имя в разговоре с Сарой Хеммингз во время нашей дневной прогулки, даже сообщил ей кое-какие сведения из его жизни. Но, прокрутив в голове наш разговор несколько раз, все же пришел к заключению, что его имя не всплывало, и это, признаться, принесло мне облегчение. Возможно, это глупость, но мне всегда казалось, что дядя Филип останется сущностью менее реальной, если будет существовать только в моей памяти.

А вот об Акире мне захотелось ей немного рассказать, и теперь, поразмыслив, я не жалею, что сделал это. В любом случае сообщил я ей не так уж много, а она, судя по всему, отнеслась к моим рассказам с неподдельным интересом. Ума не приложу, что побудило меня начать говорить о подобных вещах; садясь с ней в автобус на Хеймаркет-стрит, я и не помышлял об этом.

Дэвид Корбетт, человек, с которым я был знаком лишь шапочно, пригласил меня пообедать с ним и несколькими друзьями в ресторане на Нижней Риджент-стрит. Это весьма модное место, где Корбетт заказал длинный стол в глубине зала на двенадцать персон. Мне было приятно увидеть среди гостей Сару, хотя я был немного удивлен тем, что она – приятельница Корбетта. Однако, явившись со значительным опозданием, я упустил шанс занять место поближе к ней, чтобы иметь возможность поболтать.

К тому времени начали сгущаться сумерки, и официант зажег свечи на нашем столе. Один из присутствовавших, парень по имени Хегли, придумал шутку: задувать свечи и постоянно вызывать официанта, чтобы тот снова и снова зажигал свечи. Он проделал это по меньшей мере три раза на протяжении двадцати минут – то есть каждый раз, когда ему казалось, что веселье начинало затухать. Остальные, судя по всему, тоже находили это весьма забавным. Насколько я мог заметить, на этом этапе Сара веселилась от души и громко смеялась вместе со всеми. Прошел приблизительно час с начала обеда – несколько гостей к тому времени, извинившись, вернулись на работу, – когда в центре внимания оказалась Эмма Кэмерон, весьма эксцентричная девушка, сидевшая неподалеку от Сары. Насколько я мог слышать, она уже давно обсуждала с соседями свои проблемы, но в какой-то момент за столом временно воцарилась тишина, и она внезапно оказалась в фокусе всеобщего внимания. Последовала полусерьезная-полуироническая дискуссия о сложных отношениях мисс Кэмерон с матерью, в которых недавно наступил новый кризис из-за помолвки Эммы с неким французом.

Все наперебой давали Эмме советы. Человек по имени Хегли, например, заявил, что для всех матерей – «и теток, естественно, тоже» – следовало бы построить в зоопарке рядом с серпентарием одно огромное помещение. Другие, основываясь на собственном опыте, давали более полезные рекомендации, и Эмма Кэмерон, наслаждаясь всеобщим вниманием, продолжала развивать тему, театрально расцвечивая анекдотами рассказ о совершенно невозможном характере своей родительницы.

Так продолжалось минут пятнадцать, и тут я увидел, как Сара встала, прошептала что-то на ухо хозяину и вышла из зала. Дамская комната находилась в нижнем вестибюле ресторана, и остальные – те, кто вообще заметил ее уход, – не сомневались, что она отправилась туда. Но, когда она выходила, мне бросилось в глаза нечто необычное в выражении ее лица. Именно поэтому я и последовал за ней через несколько минут.

Я увидел ее у выхода. Она стояла и смотрела в окно на Риджент-стрит. Сара не обращала внимания на меня до тех пор, пока я не подошел, не тронул ее за руку и не спросил:

– Все в порядке?

Она вздрогнула, и я увидел на ее глазах слезы, которые она постаралась скрыть, улыбнувшись:

– Да, все в порядке. Просто мне стало немного душно. Теперь все хорошо. – Она засмеялась и снова стала разглядывать улицу. – Мне очень неловко, должно быть, мой уход показался невежливым. Наверное, следует вернуться.

– Не вижу в этом никакой необходимости, если вам этого не хочется.

Она внимательно посмотрела на меня и спросила:

– Они продолжают обсуждать ту же тему?

– Когда я уходил, продолжали, – ответил я и добавил: – Думаю, мы с вами в дискуссию о неприятностях, которые доставляют матери, не можем внести своей лепты.

Внезапно расхохотавшись, она смахнула слезы, больше не пытаясь скрыть их от меня, и подтвердила:

– Да уж, полагаю, здесь мы некомпетентны. – Потом снова улыбнулась и сказала: – Какая я глупая. В конце концов, они ведь всего лишь веселятся.

– Вы ждете машину? – спросил я, поскольку Сара продолжала внимательно всматриваться в поток автомобилей.

– Что? Нет-нет, просто жду, не появится ли автобус. Видите, вон там, на другой стороне улицы, остановка. Мы с мамой, бывало, много ездили на автобусах. Просто ради удовольствия. Я говорю о том времени, когда была девочкой. Если не удавалось занять передние места вверху, мы выходили и ждали следующего. Иногда мы часами катались по Лондону, глядя по сторонам, разговаривая, показывая друг другу одно, другое, третье… Мне это так нравилось! Кристофер, вы когда-нибудь катались на автобусе? Вы непременно должны это сделать. Оттуда, сверху, можно столько увидеть.

– Должен признаться, я предпочитаю ходить пешком или ездить в такси. Лондонских автобусов я побаиваюсь. Мне кажется, окажись я в одном из них, он завезет меня куда-нибудь, куда мне совсем не нужно, и остаток дня придется искать обратную дорогу.

– Можно я кое-что вам скажу, Кристофер? – Ее голос стал совсем тихим. – Глупо, но я лишь недавно это поняла. Прежде мне это никогда не приходило в голову. Наверняка мама тогда уже испытывала сильные боли. Ей не хватало сил заниматься со мной чем-нибудь другим, поэтому мы так много катались на автобусах. Это было единственное, что мы могли делать вместе.

– Хотите покататься сейчас? – спросил я. Она снова окинула улицу долгим взглядом.

– А вы не слишком заняты?

– Для меня это будет удовольствием. Как уже сказал, один я на автобусе ездить опасаюсь. Но поскольку вы в этом деле в некотором роде эксперт, мне следует воспользоваться шансом.

– Очень хорошо, – просияла она. – Я научу вас кататься на лондонских автобусах.

В конце концов, не желая, чтобы гости, выходя из ресторана, увидели нас на остановке, мы сели в автобус не на Нижней Риджент-стрит, а на Хеймаркст-стрит. Когда мы взобрались наверх и Сара обнаружила, что переднее место свободно, ее глаза засветились детской радостью. Мы уселись на него вдвоем, и автобус с грохотом двинулся в сторону Трафальгарской площади.

Лондон выглядел серым и пасмурным, в соответствии с погодой люди на тротуарах были одеты в плащи и экипированы зонтами. Думаю, мы провели в автобусе не менее получаса. Проехали по Стрэнду, по Ченсери-лейн, по Кларкенуэлл-Грин. Иногда мы просто молча смотрели на открывавшиеся внизу виды, иногда разговаривали – преимущественно о чем-нибудь малозначительном. Настроение у Сары заметно улучшилось, о матери она больше не вспоминала. Не помню, как возникла эта тема, но после того, как большинство пассажиров вышли на Хай-Холборн и мы двинулись дальше, к Грейс-Инн-роуд, разговор зашел об Акире. Вначале я просто вскользь упомянул о нем, назвав другом детства. Но Сара, вероятно, начала расспрашивать, потому что вскоре я со смехом сказал: