Сережик - Сергей Даниелян

У мамы была бурная жизнь – она преподавала, дирижировала и воспитывала. Отец тоже преподавал местным русский язык, но из хобби у него был только бильярд. Кстати, он очень хорошо играл. Даже когда наши переехали в Лос-Анджелес, папа и там играл в бильярд. И говорят, опять неплохо, несмотря на преклонный возраст. Они уехали туда из Армении, когда им было уже за семьдесят. Папа умудрялся везде, где бы мы ни были, найти бильярдный стол и часами тренировался, даже если партнеры все проиграли и устали.

Но вдруг в один прекрасный воскресный день папа пришел домой, мы с мамой сидели на веранде под пальмами. Он сказал, что идет с русскими летчиками в джунгли на охоту. Мама удивилась, раньше к этому у него не было интереса. Я тоже намылился и сказал, что иду с ним. Мама мне напомнила про бармалеев, которые живут в Африке и едят маленьких детей, и я сразу отказался от этой мысли. Вообще в СССР было принято детей пугать. Это был такой метод воспитания. Ну типа косточку от вишни глотать нельзя, а то в животе вырастет дерево. Нельзя не слушать родителей, они могут умереть. Нельзя маленьким спускаться во двор, тебя украдут и сделают из тебя мыло. Нельзя трогать письку, она высохнет и отвалится. И все в этом духе. И вот теперь мама напомнила про бармалеев. Я смирился. Жить хотелось очень.

За папой приехала посольская машина, и они укатили. Вечером они вернулись, и папа попросил маму привязать собак. После этого он и еще четыре мужика внесли в ворота что-то очень большое и положили на землю. Обезьяны закричали и исчезли.

На земле лежал большой коричнево-черный монстр. У него были желтые клыки, вздутый живот, и на животе видна была рана с запекшейся кровью. Я спросил, что это. Мне сказали, что пуля попала в живот, и это кровь. Странно как-то, а почему она желтовато-черная? Я ведь знал, что кровь красная. Мне сказали, что в Африке все черное, и засмеялись. Я поверил. Я не знал, что кровь на воздухе чернеет.

Мама убежала в дом, сказав, что она эту гадость есть не будет: туша воняла навозом. Мужики обрадовались, как неандертальцы, что им больше достанется. Кабана повесили за ногу на дерево, папин друг взял нож и разрезал монстру брюхо. Оттуда хлынули в ведро кишки и черная кровь сгустками. Смотреть на это было и противно, и страшно, но я смотрел. Ведро переполнилось содержимым живота монстра, и все потекло на землю. Собаки сходили с ума, обезьяны опять появились и начали визжать. Мужики не обращали на них внимания и вырывали из брюха длинные сосиски кишок, зеленоватые и противные. Потом что-то круглое выпало оттуда, как тяжелый мешок. Мне сказали, что это желудок. Все это воняло, и вдобавок появились еще и мухи. В Африке они не такие, как у нас в Ереване, у бабули Лизы на кухне. Они огромные и разные по размерам. На деревьях с обезьянами расселись черные как смоль вороны и стали зловеще каркать. Мужики отбивались от мух и проклинали ворон, но вороны были наглые и начали слетать на землю и требовать мясо. Папа их отгонял. Мама крикнула мне из окна, чтобы я немедленно бежал домой, а то меня унесут вороны. Я окончательно испугался и убежал к маме. Папа с друзьями смеялись.

Кабан превратился в кусочки мяса, кишки съели собаки и довольные вороны, обезьяны опять спрятались. Они ждали, когда мы сядем за стол.

Разожгли костер. Я очень любил шашлык и сейчас люблю, но противнее того мяса никогда ничего не ел. Оно было тугое, как резина, и кислое на вкус. Мама мне сварила гречку, которую положила в дорогу бабуля Лиза. Бабуля меня часто кормила гречкой, и я вспомнил ее, мне стало грустно. Хотелось к ней и к деду Айку в Ереван.