Белый ворон - Анджей Стасюк

– Ручей, я слышу ручей.

Костек остановился, повернулся против ветра и стал вслушиваться. Я ничего не слышал, хотя это вполне могло быть то самое место, потому что шагали мы уже больше часа.

– Слышишь?

Однако это было не журчание воды подо льдом. Это оказался двигатель машины. Дорога позади нас делала плавный поворот, и сперва мы увидели сноп света, обметающий стену леса, и только потом фары. Машина ехала медленно, словно оставляя нам время для принятия решения.

– А нам-то что до нее, – пожал плечами Костек. – Пусть едет себе хоть в Братиславу, хоть в Прагу, а хочет, так даже в Вену.

Однако она ехала совсем не туда. Ехала она к нам. Остановилась у нас за спиной, и мы повернулись, что было ошибкой, так как фары нас ослепили. Это был «уазик» какого-то темного цвета. Через секунду все стало ясно.

– Пограничная стража. Прошу остановиться.

– Мы и так стоим, – ответил Костек.

Пограничник был один, в форме с сержантскими погонами. Отбеленное светом лицо без всякого выражения.

– Куда направляемся?

– В горы. – Голос Костека звучал вызывающе.

– Тут везде горы. Хотелось бы знать, куда конкретно.

– В Сквирт, пан сержант, – попытался я исправить ситуацию.

– Там нет ничего. Несколько заброшенных овчарен.

– Мы знаем. Переночуем там и пойдем дальше.

– Куда дальше? Дальше граница.

– Правильно. Мы как раз за границу. В Объединенную Европу…

– Заткнись, Костек. Мы хотим дойти горами к Гардлице…

Нет, у меня определенно не шло. Сержант посмотрел на меня как на идиота:

– Вынужден попросить вас предъявить документы. Очень сожалею, но рюкзаки я тоже хотел бы осмотреть. Сами понимаете, это пограничная зона.

Костек ответил «ладно» и полез во внутренний карман куртки. Мои же бумаги были в рюкзаке, так что я сбросил его на снег и стал в нем копаться. Костек тоже сбросил свой рюкзачище и предупредительно поставил его перед сержантом, который при свете фар пытался разобраться с содержимым его бумажника. Краем глаза я заметил, как Костек выпрямляется, отступает, выходит из света, исчезает за спиной пограничника, и в тот же миг сержант, подрезанный ударом с подсечкой, летит мордой оземь. Но прежде чем он шваркнулся на снег, Костек схватил его за шиворот, и я услыхал звук удара о корпус автомобиля. И опять, прежде чем пограничник рухнул на крыло «уазика», Костек дернул его туловище вверх и приложил еще разок. Потом они оба упали. Я слышал только стоны и тяжелое дыхание, и вдруг в свете фар показалась рука с черным пистолетом; кажется, я зажмурил глаза, а может, крикнул.

– Да не стой ты, мать твою, как пень! Его надо связать. – Костек медленно поднимался с земли, белый, тяжело дыша, с пистолетом в руке. Он посмотрел на оружие так, словно до того не имел представления о его существовании. – Надо же мне было его чем-то пристукнуть.

В общем-то он был спокоен. Разве что только запыхался. Он нырнул в машину, что-то там вслепую нащупывал, наконец вытащил кожаную планшетку. Какое-то время он путался с пистолетом, планшеткой и вытащенным из кармана ножом, наконец положил пистолет на капот, отрезал от планшетки ремень и опустился на колени рядом с телом.

– Заверни ему руки за спину и держи так.

Я делал все, что он велел, но смотрел при этом в темноту. Ладони были теплые и влажные. Я почувствовал рывки, когда Костек завязывал узлы.

– Ты умеешь водить? Я-то не больно. Давай загружай вещи. – Сам он собирал свои документы. – Пистолет берем?

– Костек, ты что! Одумайся…

– А, какая разница…

Костек отошел в темноту, и я увидел, как он поднимает руку и бросает пистолет в заросли.

Только в «уазике» я почувствовал, что весь дрожу. Прежде чем нашел «задний», я дважды заглушил двигатель. Когда наконец я чуть подал назад и крутанул руль, колеса забуксовали и мы беспомощно перемалывали на месте снег. Лишь потом я припомнил, что у «уазика» обе оси ведущие и надо только переключить. Я развернулся, и мы покатили по старому следу.

– Костек, куда ты намерен ехать?

– Назад в Орлю. А потом в Гардлицу, короче, куда удастся.

– В этой машине?

– Нужно же нам отсюда выбраться. Даже если снег будет валить до утра, все равно все следы до конца не засыплет. Через час-другой тут будет зелено от мундиров. Надо рвать когти куда угодно, лишь бы отсюда. Придется рискнуть. Будем ехать… пока можно будет. Хоть до Орли. У нас в запасе час, может, два, прежде чем они хватятся.

– А если нас по дороге остановят? Совершенно случайно.

– Да кто остановит военную машину? Полицию останавливают? И потом, что нам остается?

В свете фар лес был похож на вымысел. Ни намека на зелень, на ветви – сплошь овальные, обвислые силуэты, точь-в-точь символы удрученности и беспомощности. Лес опущенных рук – так это можно было бы назвать. Я ехал со скоростью километров сорок, держась следа. Опыта вождения такого автомобиля, тем более по снегу, у меня не было никакого. Через несколько километров я почувствовал странный запах и сориентировался, что нога моя давит на сцепление. Я чуть добавил газу и переключил на другую скорость. Двигатель перестал выть. Я глянул на шкалы указателей. Бак был почти полон. И я подумал, это хорошо, можем убегать и убегать; во мне жило одно лишь это желание и была какая-то дурацкая убежденность, что автомобиль делает нас невидимыми, что, пока мы сидим в нем, мы в безопасности, как в материнской утробе или под одеялом.

– Костек, а радио? Тут есть радио. Его станут вызывать. Все произойдет скорее, чем ты думаешь.

Костек глянул на серый металлический ящик. Он был тихий и мертвый.